— Не беспо…
Лидия победила, хотя победил Влад, а мать не знала, кого приглашала так приветливо скромный малый, кепчонка зажата в руке, в другой держит «дипломат».
Ещё глоток.
Она сошла с ума — ставила на стол коньяк звенела чашками. Прислушивалась ли к разговору? Наверняка; но был ли разговор? Говорил (вернее, однообразно бормотал) один Влад. Бормотал невнятно, как лектор общества «Знание», проводящий — надцатое по счёту надоевшее выступление. Суть проста: земля круглая, человек человеку друг, всё окей, ты мне должен деньги.
В другом месте Влад сказал бы: бабки. На чужой территории держал лицо.
— Ты мне должен деньги, — повторил уверенней. — В каком смысле, за что?.. За бизнес. Мы же на кооперативных началах — я внёс за себя и за тебя, вот у меня контракт…
Он открыл «дипломат».
— Разрешите взглянуть, — утвердительно произнесла мать. Не глядя на гостя, выключила газ под чайником и бегло пробежала взглядом написанное.
— Филькина грамота.
Выключенный газ уже был приговором, однако Влад не понял — он потянулся за контрактом, и кепка упала на пол. Он нагнулся поднять, вечный барахольщик, и в этот момент бумажка исчезла, словно испарилась. Мать с брезгливым любопытством смотрела, как он заботливо отряхнул кепку и недоумённо шарил глазами в поисках контракта. Поняв, усмехнулся.
— Напрасно вы, у меня второй экземпляр есть. И ведомости с его подписью, — кивнул на Алика. — Можете сами спросить.
— Копии не имеют юридической силы, молодой человек. Особенно с чужой подписью, а подпись моего сына я могу подтвердить — или опровергнуть. То, что вы делаете, называется шантажом.
…Новый глоток — как вода. Мог бы не переводить добро, тем более что плёнка крутилась не раз и не два, но как её остановишь, если незрячими глазами не можешь не видеть?! Очень прочно где-то в голове отпечатался угол рыжего «дипломата», кожаная спина, волчий взгляд из-под натянутой кепки.
Он так и сидел, словно прирос к стулу. Лидия щёлкнула зажигалкой, закурила, и на миг почудилось, что никакого Влада не было, всё как всегда: полыхнул пламенем дракончик, она затянулась и придвинула пепельницу. Сейчас закипит чайник и всё повторится, как вчера и множество давно истекших вчера, yesterday.
Мать поняла больше, чем он. И с безжалостной жёсткостью пояснила простую арифметику. В кооперативе должен быть твой пай. Подписал и не платил — угодил в ловушку; так учат простофиль. Бесплатных пирожных не бывает: угощают — откажись, иначе заплатишь дороже. Подписывал — отвечаешь. Он не отступится: плюгавые злобны. Сколько у тебя на счету?
В ответ на лекцию высказал всё. На счету денег нет, как нет и самого счёта.
— Вообще нет, — он уже кричал, — знала бы ты, как мы живём — ты щебетала с ним — он меня подставил — там афганец один — это Влад ему должен, а не я, — Сеня меня узнал, иначе бы — тяжёлые ящики — каждый день — а меня чуть не убили –
Он давился словами, как рвотой, и не мог остановиться.
— Вот почему ты дрянь палишь. — И добавила неожиданно: — Придётся заплатить.
Столик в обход — кухня — табуретка, раковина; справа сигареты. Последний маршрут? Он глубоко втянул дым. И куда?
…Скрюченная болью, она лепетала, что завтра день её рождения, надо пригласить гостей, она сварит бульон — обязательно, так и передай! — бульон, она ждёт, — и запечёт в духовке курицу — с рисом и шафраном, как я всегда…
День рождения давно прошёл, никаких бульонов она не варила и курицу не готовила. Передай ей, что бульон я сварю, настойчиво повторяла. Кому передать этот бред?.. Глаза матери блестели от жара. Приходила медсестра делала укол. Мать ненадолго засыпала, потом рывком вскакивала: надо поехать в центр, там хороший выбор, а здесь — обводила глазами потолок — и шафрана не купишь. И снова про духовку, бульон и курицу — он должен быть прозрачный, скажи ей, а главное — начинка и темпеле… термена… пература духовки. Слова склеивались, звучали неразборчиво, что-то Алик угадывал, домысливал… И скатерть постиратерть, а бульон остудить, чтобы не лопнула банка на холоде, мне на двух трамваях ехать…
Духовка и скатерть остались в забытом прошлом, как и гости. Посиделки на кухне с подругами скатерти не требовали. Последним её приютом стал закуток с продавленным диванчиком и тумбочкой с чёрными пятнами от сигарет, теперь там свалены опасные и ненужные стулья. Вместо поездки в центр за вожделенной курицей она несколько раз в день предпринимала долгое и мучительное пешее путешествие в туалет и обратно, вцепившись в его локоть; последний маршрут. И цепко, как за его руку, держалась она за жизнь и дождалась-таки своего восемьдесят пятого дня рождения, начисто забыв и о нём, и о курице — желудок не принимал еды, проглоченное отторгал. Скорчившаяся на диване старуха ничем не напоминала ту уверенную Лидию, которая вынесла приговор: «придётся заплатить».
Она могла бы прожить намного дольше, сердце работало идеально. Вышла в магазин — она всегда была сластёной, особенно любила тёмный шоколад, а тёмного в тот день и не было. До магазина пять минут, и кто же знал, что под снегом чёрная полоса хорошо раскатанного льда. Пришла домой с головной болью, голова болела всю ночь, её рвало. Небольшое сотрясение, успокоил врач, его надо вылежать. А сердце хорошее, в её-то возрасте. «Небольшое сотрясение» оказалось обширным инсультом и повлекло за собой пустую комнатёнку, куда Алик старался не заходить.
Однако закуток опустел не сразу: сначала мать стала заговариваться. Были дни, когда Алик с Лерой пробовали вылущить зёрна разума из того, что она говорила. Чётко, мелодичным голосом она цитировала куски из фронтовых писем — и неожиданно спохватывалась: а курица? Надо же заранее, чтобы пропиталась… питалась… и чем только не питались, они не поверят, они ничего не знают. Они даже вшей вывести не сумеют, одеколона днём с огнём… с огнём шутки плохи: выпал уголёк — и нет отреза, а мама берегла на платье… в школьном платье, с одним саквояжем, ушла. Кабы не выпал уголёк, я бы заказала нарядное платье, зачем она в школьном да в школьном… это на Севастопольской, у маминой портнихи, но Севастополь бомбили, там не пройти, хотя до рынка рукой подать…
Алик напряжённо вслушивался, глядя матери в лицо, но хоть её глаза были широко открыты, она смотрела не на него, а — никуда. Вслушивайся не вслушивайся, толку никакого, хоть он переспрашивал, а потом уходил в раздражении на кухню курить. Она засыпала, но во сне продолжалась в её голове наглухо закрытая для него жизнь, прорывавшаяся стонами. Мать уходила туда, куда никому не было доступа, возвращалась в своё, неведомое для него прошлое.
Было легче, когда Лера оставляла их вдвоём. Одна чушь несёт, другая истеризует — нет, увольте. Он не боялся оставлять мать одну, когда надо было выскочить в магазин — спит, и пусть спит. Похватать с полок самое необходимое, не забыв и бухло для себя — и назад, одна она не вставала. Придя, с порога слышал то бурный монолог, то бормотание. Когда затихала, подбегал в страхе: дышит?.. Временами казалось, что он уловил что-то понятное в её путаных словах, но смысл ускользал, а проблески разума тускнели и гасли, прежде чем он успевал обрадоваться.
…на Севастопольскую можно пройти через Одессу, просто пересечь лиман и выйти к морю. Портниху зовут… Анна, что ли? Нет, её зовут… Это не её, это меня зовут! Мама зовёт. Я скоро, я сейчас, я только закажу портнихе блузочку… ну, блузочку шифоновую, папа прислал материал, а то что ж она, в школьном платье останется, как ушла? Мама! Я слышу, мама; подожди… у меня духовка тут и шифон, такой голубенький, помнишь?.. А к рису нужен шифон… или не шифон? Шифрон, от него рис пожелтеет…
Алик холодел. Он срывал пробку, наливал полстакана и выпивал одним духом. В эти три с небольшим месяца он был врачом, нянькой, сиделкой, сторожем — кем угодно, в зависимости от того, что матери требовалось в каждое пробуждение. Ничем не ширялся, даже про марихуану не думал — не нужно было ничего только постоянно быть на стрёме. Спал урывками, иногда задрёмывал в ногах на её топчанчике, вскидываясь при малейшем движении или стоне. Так он маленьким прибегал ночью к ней, сворачивался на широкой тахте, пока не засыпал. Он жил так, словно готовился к этому бдению заранее, давно. Пил только в первые дни, потом и эта потребность отпала. Вернулась, когда матери не стало.
