для них нет ничего легче, как начать выделывать точно такие же самим – в ущерб европейской промышленности и торговле.
В Гонконге, Шанхае, Сингапуре и других больших городах Восточной Азии мелкая промышленность почти целиком перешла в руки китайцев, так как европейцы не могут с ними конкурировать. Даже одевают и обувают европейцев в этих городах по большей части китайцы, являющиеся весьма способными, добросовестными и крайне скромными в своих требованиях мастерами. Снимать мерки и по ним изготовлять белье или платье китайцы не умеют, но, как только я давал китайцу-портному на образец мое европейское платье, он в кратчайший срок и за поразительно дешевую цену изготовлял мне точь-в-точь такое же. В Шанхае и Сингапуре мне в течение суток шили полные костюмы из очень хорошего европейского материала за 10–12 серебряных долларов. Надо только остерегаться давать на образец длиннокосым артистам в маленьких местечках одежду, чиненную или с заплатами, не то вы, наверное, получите вновь сшитый предмет одеяния с точно такими же заплатами, в тех же самых местах.
Как китайчата учатся грамоте
Как и в мусульманских странах, в Китае не приходится долго искать начальной школы; она еще издали дает о себе знать неистовым шумом и гамом. Просто удивительно, какой крик и шум могут поднять эти маленькие, наголо выбритые пострелята шести-восьмилетнего возраста! Обыкновенно их в школе не больше двадцати-тридцати человек, но можно подумать, что их, по крайней мере, вдесятеро больше, такие здоровые у них легкие. С раннего утра до заката солнечного дерут они глотки беспрестанно, день за днем, месяц за месяцем; ни воскресного отдыха, ни каникул, этого золотого времени для европейских школьников, в Китае не знают. Школьные занятия начинаются вместе с новым годом и незадолго до наступления следующего нового года курс заканчивается, чтобы возобновиться опять по окончании празднеств. Так продолжается три, шесть, десять лет – сообразно со степенью учености, до которой желают довести своих детищ родители. Учат вообще одних мальчиков; девочек в школы не отдают; они принадлежат семье, дому, а не жизни, и редко можно встретить китаянку, умеющую бегло читать или писать.
Во время своих прогулок по Кантону я желал ознакомиться и с первоначальными школами для детей, но появление иностранца, пожалуй, слишком смутило бы как учителя, так и учеников. Я поэтому стал искать случая понаблюдать за ними незаметно. Напротив одной из многих каменных, многоэтажных башен – ссудных касс, которые там и сям вздымаются над морем остальных строений двухмиллионного города, я заприметил маленький домик. Нижний этаж занимал сам хозяин-столяр, день-деньской мастеривший ящики и сундуки, а верхний он отдавал внаймы одному вольному учителю, у которого обучалось до двух десятков косоглазых китайчат. Мой переводчик выхлопотал для меня у хозяина ломбарда позволение провести одно утро в первом этаже его крепкой башни. Я закрыл тяжелые ставни окна, приходившегося как раз напротив школы, и стал наблюдать в дырочку. Школьное помещение находилось от меня в расстоянии какого-нибудь метра, и мне отлично было видно все.
Учитель, старик, носил на носу очки невероятной величины, но, читая, глядел поверх них. И все учителя, каких я видел в других городах, носили очки – не из-за слабости зрения, а в знак своей учености и ради пущей важности. Рядом с учителем стоял столик, на котором лежала длинная, тонкая бамбуковая трость. Назначение ее не требует пояснений; с ней знакомы и ученики европейских школ. В одном углу у задней стены стояла в метр высоты от полу деревянная доска, покрытая китайскими иероглифами. Переводчик объяснил мне, что на доске была написана похвала Конфуцию. В другом углу я заметил намалеванную на бумаге страшную рожу – изображение бога мудрости. Как перед доской, так и перед рожей стояли горшочки с песком, в который были воткнуты курящиеся свечки. Остальная обстановка помещения заключалась в десятках двух столиков и стульев для учеников. Сами ученики, выстроившись перед учителем длинными рядами, громко выкрикивали за ним фразы, которые он вычитывал из маленькой книжечки. При этом они махали руками и перепрыгивали с ноги на ногу, так что длинные косички болтались у них на затылках, словно маятники. В одной руке каждый держал маленькую красную полоску бумаги, покрытую письменами, в которую иногда и заглядывал. Время от времени вся длиннокосая ватага возвращалась на свои места, вероятно, чтобы выучить наизусть только что слышанное от учителя. В сидячем положении детям уже не так удобно было дрыгать ногами и махать руками, зато они вознаграждали себя, тряся головой, раскачиваясь туловищем и во все горло выкрикивая заучиваемое. Все это не мешало учителю в очках погружаться в дремоту. Сначала он как будто всецело погружался в лежавшую у него на коленях книжонку, затем начинал кивать головой, как китайский фарфоровый болванчик, и наконец крепко засыпал, несмотря на весь крик и гам вокруг. Но вот среди урока вошел какой-то запоздавший ученик, и остальные приветствовали его такими оглушительными криками, что учитель проснулся. Гневно глядел он на опоздавшего, который робко приблизился к изображению бога мудрости и сделал перед ним земной поклон, затем проделал то же самое перед доской Конфуция и, наконец, перед самим учителем. Последний, однако, оказал ему самый немилостивый прием: схватил за шиворот, положил поперек своих колен и отдул бамбуковой тростью безо всякой пощады. Остальные ученики не смели поднять глаз. Выучив урок, каждый подходил к учителю, подавал ему красную бумажку и отрапортовал содержание, причем повертывался не лицом к учителю, а спиной. У китайцев все шиворот навыворот!
Деревенские ребятишки у дороги
Последний урок был письменный. Перед каждым учеником на столике лежали тетрадочки из прозрачной бумаги, волосяная кисточка с бамбуковой ручкой и стояло блюдечко с тушью. Учитель раздал прописи, ученики подложили их под последний листочек в тетрадке (китайцы не только пишут вертикально, сверху вниз, но и начинают с последней страницы, а не с первой) и принялись обводить тушью контуры знаков-слов, просвечивавшие сквозь прозрачную бумагу. При этом они очень ловко держали все время руки на весу, не кладя локтей на стол. Исписав одну страницу, дети принимались за другую, а учитель все время переходил от одного столика к другому, объясняя порядок черточек и значков. Каждый из бесчисленного множества знаков-слов китайского языка состоит из нескольких отдельных черточек и значков, числом до тридцати и более, и неправильное начертание хотя бы единого из последних может изменить смысл всего знака. Точно так же не все равно, откуда начать выводить знак – сверху, снизу или с середины. Стоит начать неправильно, и
