вознамерилась, однако столь противен был нашей героине Фестус, что она мгновенно забыла и это решение, и твердое намерение не ронять своего достоинства дружбой с Лавде. Проворно надев шляпку, она задула свечу, проскользнула черным ходом и поспешила вдогонку за матерью и ее спутниками. Она нагнала их у подножия холма.
– Как, ты все же передумала? – воскликнула вдова. – Что случилось, почему ты прибежала?
– В конце концов, я подумала, почему бы и мне не пойти, – сказала Энн.
– Ну и правильно, – искренне обрадовался мельник. – Куда лучше, чем сидеть дома одной.
Джон не сказал ни слова, но Энн, даже не видя его в темноте, почувствовала, как он рад, что она изменила своему намерению. Когда они добрались до перевала и вышли на большую дорогу, там уже собралось много народу из их деревни, и все расположились на травке между дорогой и живой изгородью. Было тихо и сухо, в небе ни облачка, и все наслаждались этой ночной прогулкой. Кое-где вдоль дороги стояли повозки, хотя почти все обладатели четырех или хотя бы двух колес укатили в город, чтобы встречать короля там. Отсюда, с вершины холма, хорошо был виден раскинувшийся внизу, освещенный ярче обычного морской курорт: верноподданные горожане зажгли в эту ночь все лампы, фонари и свечи, какие только имелись в городе, дабы достойно приветствовать королевский кортеж, если он прибудет до наступления рассвета.
Миссис Гарленд, шагая рядом с Энн, несколько раз подталкивала ее локтем, и та наконец сообразила: мать хочет, чтобы она взяла под руку трубача, который явно жаждет этого, но не смеет предложить. Энн, решительно не понимая, что такое нашло на мать, не пожелала принять безмолвно предлагаемую ей руку и постаралась уйти вперед вместе с мельником, который шел первым, указывая дорогу. Трубач, ободренный тем, что Энн все-таки присоединилась к ним, оставшись наедине с миссис Гарленд, отважился задать ей вопрос:
– С вашего разрешения, сударыня, мне желательно поговорить с вами кое о чем очень для меня важном.
– Да, пожалуйста.
– Мне бы хотелось получить разрешение ухаживать за вашей дочерью.
– Я так и знала, что вы это скажете, – без обиняков призналась миссис Гарленд.
– А вы не возражаете?
– Я предоставляю ей самой решать. Только сомневаюсь, что она вам позволит, даже если я ничего не буду иметь против.
Трубач вздохнул и повесил голову.
– Что ж, мне ничего не остается, кроме как спросить ее.
Наконец они выбрали местечко возле ограды, где и решили расположиться в ожидании прибытия короля. Отсюда дорога видна была днем на много миль к северу, да и ночью белела на довольно большом расстоянии. Они ждали и ждали, а королевский поезд все не появлялся, и ничто не нарушало тишины этой дивной летней ночи. Прошло еще полчаса, затем еще полчаса, и по-прежнему – никого. Энн уже начинала испытывать усталость, но догадывалась, почему мать не предлагает вернуться домой, и это было ей неприятно. Она бы давно предложила сама, но миссис Гарленд была так весела и оживлена, словно время близилось к полудню, а не перевалило за полночь, и мешать ее веселью было бы, пожалуй, жестоко.
Трубач, собравшись наконец с духом, сделал попытку вовлечь Энн в интимный разговор. То смутное приятное волнение, которое он испытывал еще неделю назад, превратилось теперь в столь живое чувство, что наш герой уже не в силах был сладить со своим пылким сердцем и неотступно старался остаться с Энн наедине, в чем и преуспел наконец, невзирая на все ее увертки. Мельник и миссис Гарленд ушли вперед шагов на пятьдесят, и Энн оказалась возле изгороди вдвоем с Джоном.
Но душа храброго музыканта была исполнена такого трепетного волнения и так страшилась собственной дерзости, что он не мог вымолвить ни слова, и трудно решить, заговорил бы он вообще на волнующую его тему, не приди ему на помощь церковные часы, которые пробили где-то в отдалении три часа пополуночи. Трубач-драгун вздохнул с облегчением и сказал:
– Слышите, часы бьют? Это соль-диез.
– В самом деле? Соль-диез? – учтиво поддержала разговор Энн.
– Да. Очень красивый звон. Я еще мальчишкой любил их слушать.
– Вот как? Эти самые часы?
– Да. А потом еще я держал пари с капельмейстером духового оркестра уэссекского ополчения. Он утверждал, что это нота соль, а я спорил, что нет, не соль. А когда мы выяснили, что это соль-диез, то не знали, кто же из нас выиграл.
– У этих часов не слишком густой звук.
– О нет! А самый красивый высокий тон знаете у каких часов? На церкви Святого Петра в Кастербридже – ми-бемоль. «Тум-м-м» – вот как они бьют. – И трубач извлек из своей груди глубокий гортанный ми-бемоль, доставлявший ему, по-видимому, неизъяснимое наслаждение даже в его теперешнем состоянии крайнего увлечения другим предметом.
– Может, мы пойдем вперед и присоединимся к маме? – сказала Энн, не столь захваченная красотой этого звука, как сам трубач.
– Обождите минутку, – робко, взволнованно произнес Джон. – Вот мы говорили о музыке… Боюсь, что звание старшего трубача не слишком престижно в ваших глазах.
– Вовсе нет. Я нахожу, что это вполне достойное звание.
– Я рад это слышать. Даже в королевском приказе говорится, что звание старшего трубача драгунского полка – почетно.
– В самом деле? Значит, я ненароком оказалась большей роялисткой, чем сама думала.
– Это звание дает мне довольно значительную годовую прибавку к жалованью рядового трубача.
– Это хорошо.
– И считается даже, что я не должен выпивать вместе с трубачами, которые служат у меня под началом.
– Ну разумеется.
– И, как сказано в военном приказе, мне надлежит (это так и сказано в приказе: надлежит) держать их в полном повиновении, и если кто-нибудь из них не выполнит мой приказ или позволит себе хоть малейшее непочтение в отношении меня, я могу посадить его на гауптвахту и доложить о нем начальству.
– У вас в самом деле весьма высокое положение, – без малейшего восторга заметила Энн, что, понятно, никак не могло подбодрить трубача, и он пробормотал:
– И, конечно, со временем, я буду занимать еще лучшее положение, чем теперь.
– Очень рада это слышать, мистер Лавде.
– Словом, короче говоря, мисс Энн, – продолжил Джон Лавде с храбростью отчаяния, – позвольте мне ухаживать за вами и питать надежду, что вы… Нет-нет, не уходите!.. Я еще не все сказал… питать надежду, что когда-нибудь, быть может, вы сделаете меня счастливейшим из людей. Не сейчас, а когда будет заключен мир и жизнь опять потечет тихо и гладко. Хотелось бы выразить это более складно и еще многое добавить…
– Мне ужасно неприятно, – сказала Энн
