к большому сараю, оборудованному под госпиталь, а оттуда – к строению с заложенными кирпичами окнами, служившему складом боеприпасов. После этого им было предложено поглядеть на выхоленных коней темной масти (каждый из которых оценивался в крупную по тем временам сумму в двадцать две гинеи), спокойно стоявших возле натянутых между двумя сторожевыми постами канатов за невысокой земляной насыпью, ограждавшей их от опасности в ночное время. Отсюда они направились в расположение солдат немецкого легиона, чей высокий рост, щеголеватость и мечтательное выражение лица делали их особо неотразимыми в глазах дам. Здесь были и саксонцы, и пруссаки, и шведы, и венгры, и ганноверцы, а также представители других национальностей. Сейчас все они были заняты чисткой своих ружей, которые затем бережно ставили в козлы.
На обратном пути посетители проходили мимо столовой – деревянного барака с кирпичной трубой. У входа стояла небольшая группа гусар; все они внимательно слушали какого-то лихого вояку, расхваливавшего на все лады своего коня, которого, по-видимому, один из гусар собирался купить. Энн увидела, что коня прогуливает Крипплстроу, а продает не кто иной, как Фестус Дерримен. Завидев Энн, Дерримен тотчас направился к ней. Бросив на ходу благодушное приветствие мельнику, он сразу устремил все свое внимание на девушку, но она стояла словно каменная, глядя куда-то вдаль, пока он не подошел к ней так близко, что притворяться дальше было невозможно. Фестус поглядел на Энн, потом на трубача, потом снова на Энн, и лицо его помрачнело: по-видимому, у него возникли кое-какие подозрения относительно романтического характера их отношений.
– Вы сердитесь на меня? – спросил он ее, понизив голос и всем своим видом показывая, что негодует, но старается умерить свой гнев.
– Нет.
– Когда вы снова придете в усадьбу?
– Никогда, думается мне.
– Глупости, Энн, – вмешалась миссис Гарленд, подходя ближе и приветливо улыбаясь Фестусу. – Ты, как всегда, можешь пойти туда в любой день.
– Разрешите ей пойти туда сейчас со мной, миссис Гарленд. Я с удовольствием прогуляюсь. А коня отведет домой мой слуга.
– Благодарю вас, но я с вами не пойду, – холодно возразила Энн.
Расстроенная вдова внимательно поглядела на дочь: ей очень хотелось, чтобы Энн была полюбезнее с Фестусом, и вместе с тем было неприятно действовать ей наперекор.
– Ну и пусть ее, ну и пусть, – сказал Фестус, темнея как туча. – Я, собственно, даже рад, что она не хочет идти со мной, у меня дела.
Он зашагал прочь, а Энн с матерью пошли дальше; Джон Лавде молча следовал за ними, и все трое начали спускаться с холма.
– Постойте, а где же мистер Лавде? – спросила миссис Гарленд.
– Отец там, позади, – сказал Джон.
Миссис Гарленд обеспокоенно оглянулась и бросила через плечо выразительный взгляд, а мельник, который, по-видимому, только этого и ждал, поманил ее к себе.
– Ступайте, я догоню вас, – сказала она молодым людям и повернула обратно, почему-то слегка при этом покраснев.
Они с мельником не спеша пошли навстречу друг другу и стали вместе спускаться с холма, разговаривая вполголоса, а дойдя донизу, остановились и еще немного постояли рядом. Энн и Джон тоже стояли в ожидании и молчали, так как встреча с Фестусом сразу испортила им настроение. Наконец приватная беседа вдовы Гарленд с мельником Лавде закончилась, и миссис Гарленд поспешила возвратиться назад, а мельник зашагал в противоположном направлении: ему надо было повидаться с кем-то по делам. Когда вдова присоединилась к дочери и трубачу, вид у нее был очень оживленный и несколько взволнованный, и, казалось, ее огорчило, что Джон должен их покинуть и возвратиться в лагерь. Они, как всегда, сердечно распрощались друг с другом, и оставшиеся несколько ярдов до дома Энн с мамашей проделали вдвоем.
– Ты знаешь, я, в конце концов, пришла к заключению… – начала миссис Гарленд. – Энн, о чем ты думаешь? Я пришла к заключению, что это правильно.
– Что правильно? – не поняла Энн.
– То, что ты равнодушна к Дерримену и, по-видимому, предпочитаешь ему Джона Лавде. Лишь бы вы были счастливы вдвоем – все остальное не важно! Не придавай значения тому, что я говорила тебе о Фестусе, дитя мое, и не встречайся с ним больше.
– Ах, маменька, вы сущий флюгер: то так, то этак! И почему это вы вдруг сейчас?
– Может быть, я и похожа на флюгер, – с большим достоинством заявила сия матрона, – однако я хорошо все обдумала и, благодарение богу, поборола свое тщеславие. Лавде – наши единственные и самые преданные друзья, а мистер Фестус Дерримен, со всеми его деньгами, совершенно для нас никто.
– Что это заставило вас ни с того ни с сего заговорить совсем по-другому? – удивилась Энн.
– Мои чувства и мой рассудок – вот что, и я очень этому рада!
Энн знала, что чувства ее матери слишком непостоянны, чтобы оставаться неизменными больше двух дней кряду, но ей не пришло в голову, что на этот раз они изменились в результате чувствительной беседы с мельником. Впрочем, миссис Гарленд была не способна слишком долго хранить тайны. Она продолжала весело болтать, но, не успели еще они войти в дом, как выпалила:
– Как ты думаешь, дорогая, что сказал мне сегодня мистер Лавде?
Энн не имела об этом ни малейшего представления.
– Он предложил мне выйти за него замуж.
Глава 11
Наши герои взволнованы близостью Его королевского величества
Нам не трудно будет найти объяснение неожиданному предложению, сделанному мельником, если мы возвратимся к тому моменту нашего повествования, когда Энн, Фестус и миссис Гарленд разговаривали на вершине холма. Джон Лавде стоял поодаль, дабы не мешать беседе, при которой он явно был бы лишним, а его отец, уже разгадавший сердечную тайну сына, наблюдал в это время за выражением его лица. Оно было печально, и грусть, с какой Джон наблюдал, как миссис Гарленд привечала Фестуса, говорила яснее слов, что каждое движение ее губ наносит ему рану. Мельник любил сына не меньше, чем всякий другой мельник или любой другой джентльмен, и был очень огорчен, видя, в какое уныние впадает Джон из-за такого пустяка. Вот он и решил помочь ему и поскорее дать ход делу, с которым подождал бы еще с полгодика, будь он тут единственным заинтересованным лицом.
Ему уже давно полюбилось общество живой благодушной соседки, и он уже давно принял бы ее под свое покровительство, и не раз подумывал о том, что, если она войдет под его кров, это послужит к обоюдному их благополучию, хотя по своему происхождению и образованию она занимала в
