Точно-точно. Он у нас, ты уж поверь, парень неплохой: подумает немножко и сам к тебе на завод явится, вот увидишь. Конечно, всякому по молодости деньги нужны, и то, что он их у тебя попросил, совсем не означает, что он во что-то вляпался.
– Нет. Но для меня это означает, что в голове у него пусто, раз он требует целых триста пятьдесят долларов, не хуже тебя зная, в каком я сам сейчас положении! Даже если бы я захотел ему их дать, то не наскреб бы и трехсот пятидесяти центов!
– Боюсь, тебе придется выдать столько центов, а то и побольше, мне, – робко начала миссис Адамс и поведала ему о своих планах на завтрашний вечер.
Муж принялся яростно возражать.
– Ой, боюсь, Элис уже успела его пригласить, – сказала женщина. – Вёрджил, это впрямь надо сделать: ты же не хочешь, чтобы он думал, что наша девочка нас стесняется? Или хочешь?
– Делай как знаешь, только меня в это не втягивай! Я, безусловно, собираюсь с ним перемолвиться, когда он созреет до разговора об Элис, но от мысли, что придется высидеть званый ужин, мне становится не по себе.
– Хватит тебе, все будет очень скромно, – заверила его жена, – лишь один гость.
– Да, но тебе ведь нужны все эти кулинарные изыски, и я догадываюсь, что ты притащишь с чердака мой старый фрак и заставишь его надеть.
– Тут, Вёрджил, тебе не отвертеться.
– Да чтоб его моль сожрала, – пробормотал муж. – Я его в последний раз на банкет надевал, так он и тогда выглядел ветхим. Я, конечно, в тот день особо не сопротивлялся, потому как для тебя это был выход в свет.
Он вспоминал упомянутый случай с некоторым благодушием: «банкет» состоялся пять лет назад, и тогда, в первый и последний раз в жизни, Адамса, наряду еще с семью сотнями горожан, удостоили чести, пригласив на ежегодный торжественный обед в Городскую торговую палату.
– Все равно, глупо надевать фрак ради одного молодого гостя, – продолжил возражать он, однако без особого напора. – К чему эта суматоха? Думаешь, он поверит, что мы каждый день так ужинаем? Чего ты хочешь добиться?
– Я просто хочу показать, что мы неплохо живем, – пояснила жена.
– Вот именно! – буркнул он. – Ты хочешь показать ему, что в нашем доме шик – это обычное дело, разве нет? Но он-то сразу все смекнет, как меня ни наряжай. Он уже видел, в чем я с работы возвращаюсь, когда Элис нас с ним вечером познакомила, поэтому ему известно, что я не из тех киношных модников, которые везде во фраке. К тому же вы с Элис обе надеетесь, что он к нам ходить продолжит. Если у них все наладится, то он станет частенько к нам в дом на обеды с ужинами заглядывать, разве нет? Неужто ты собираешься каждый раз в лучшее рядиться? А если не собираешься, то он поймет, что ранее все было напоказ, что мы блефовали. Что ты на это скажешь?
– Да, но к тому времени… – Она не закончила предложение, словно по рассеянности. – Милый, так ты дашь немножечко денежек на завтрашний ужин?
– Ох уж, понял-понял, – пробормотал он. – Такая дочка, как наша Элис, для родителей утешение: не ведет себя так, будто с жизнью покончит, если мы ей в ближайшие пять минут триста пятьдесят долларов не вручим. Полагаю, выделить на ваше представление пять-шесть долларов не такой уж и большой грех, раз надо.
Впрочем, до отхода ко сну миссис Адамс удалось вытянуть из мужа целых пятнадцать долларов, а утром сразу после завтрака она пошла на рынок, оставив Элис заправлять постели. Уолтер пока не спускался.
– Ты его лучше сама позови, – уже стоя в дверях с большой корзинкой, сказала мать. – Думаю, он еще не проснулся: вчера вечером так загулялся, что я, хоть полночи прождала, не слышала, когда он вернулся. Скажи, что нужно поторопиться, а то он опоздает на работу, и проследи, чтобы он хотя бы выпил кофе, даже если времени совсем не будет. Малена придет, сразу отправляй ее на кухню и покажи, что где у нас лежит. – Она помахала рукой и пошла к трамвайной остановке на углу. – Все будет отлично. Не забудь про Уолтера.
Тем не менее Элис про него все-таки забыла – на несколько минут. Она заперла дверь, забрела в гостиную и остановила задумчивый взгляд на коричневом плюше одного из старых кресел-качалок. По лбу пробежала тень воспоминания, закружился хоровод мыслей: «Что он подумает? Эти качалки… они чудовищны. Надо бы соскрести сажу с колонн, только это вряд ли поможет. А вон на той – трещина, и ее уже не заделать. Как он посмотрит на папу? Надеюсь, мама не начнет болтать без удержу. А еще он может сравнить наш дом с домом Милдред или Генриетты, а то и с обоими… Мама пообещала накупить роз, возможно, все будет не так плохо. Но с этими отвратительными креслами прямо беда: на чердак их не оттащишь… да и должны они стоять в комнате! Может, у кого одолжить парочку? Нет, придет еще раз, увидит, что они пропали. Если придет, конечно… Впрочем, вряд ли все настолько кошмарно… Но ожидает он, пожалуй, другого. И я за его ожидания в ответе: наговорила всякого, напустила важности, вот он и понадеется. А чего я сама ждала, когда пыль ему в глаза пускала: папочка богатый и все такое? Что он подумает? Ладно, фотография Колизея довольно хороша. Впечатления не испортит… как будто мы ее в Риме купили. Надеюсь, он так подумает: я, конечно, по его мнению, за границей бывала. Он даже как-то сказал: „Помните это чувство, когда заходишь в Сент-Шапель?“[12] И я опять обманула, промолчала о том, что никогда никуда не выезжала. Зачем я это сделала? Папа обязательно наденет фрак. Но Уолтер…»
Тут Элис вспомнила, о чем ее попросила мама, и поднялась на второй этаж. Она постучала в дверь брата.
– Пора вставать, Уолтер. Мы все позавтракали полчаса назад, уже почти восемь. Ты опоздаешь. Поторапливайся, а я пока приготовлю кофе и поджарю хлеб.
Из комнаты не раздалось ни звука, и Элис постучала уже громче:
– Проснись, Уолтер!
Она звала и стучала, ответа по-прежнему не было, а затем, поняв, что дверь не заперта, вошла в комнату. Уолтер отсутствовал.
Однако еще недавно он был дома: спал на кровати, не расправив ее, – значит, предположила Элис, он вернулся настолько поздно, что даже не смог снять с себя одежду. У изножья кровати стоял шкаф, где
