на дыбы, Энн со всего маху грохнулась бы об землю, и все самые худшие опасения Дерримена оправдались бы. Но спокойный, хотя и быстрый галоп коня был довольно безопасным, и, лежа, зажмурившись, на его спине, Энн почти не испытывала ни толчков, ни страха. Невзирая на рискованность своего положения, она пугалась лишь при виде камней, травы и других предметов, бешено проносившихся мимо, стоило ей на секунду открыть глаза (что она позволяла себе не чаще двух раз в минуту) или почувствовать, как страшно раскачиваются стремена, и подумать о том, что предмет, который колотит ее по колену, это чехол карабина, а локоть ей царапает кобура пистолета.
Они быстро пересекли безлесную равнину, и Энн поняла, что конь держит путь домой. Когда они стали приближаться к гористой возвышенности, за которой лежало взморье, Чемпион, уже порядком взмокший и начавший храпеть, обессилев, перешел с галопа на быструю, но тряскую рысь. Тут Энн сразу почувствовала, что теперь ей долго не продержаться: по сравнению с этим испытанием галоп был детской забавой. Узкая лощина уже пошла круто в гору, и Энн, собравшись с духом, приготовилась свалиться с лошади. Над перевалом появилась движущаяся точка, которая стала расти, вытягиваться и превратилась в верхнюю половину туловища какого-то человека, а человек оказался солдатом. Энн, болтаясь на спине лошади, видела его лишь краем глаза, но, хотя она и очень боялась, что это может быть француз, коня она боялась больше, чем француза, а Фестуса – больше, чем коня. Поэтому, когда солдат подошел ближе, она крикнула, собрав остаток сил:
– Остановите его! Остановите!
Солдат, немало пораженный при виде строевого коня с ворохом каких-то дамских тряпок на спине, уже двинулся ему наперерез, преграждая дорогу, а теперь стал прямо на его пути, раскинув руки наподобие придорожного католического креста. Чемпион подбежал ближе, прянул в сторону и внезапно стал как вкопанный; неожиданный толчок сбросил Энн на землю. Столь вовремя подоспевший избавитель шагнул к Энн, помог ей подняться на ноги, и она увидела перед собой Джона Лавде.
– Вы не ушиблись? – спросил он испуганно, при виде ее падения с лошади став белее мела.
– О нет! Нисколько, – с наигранной бодростью сказала Энн, оправляя платье и стараясь сделать вид, что ничего особенного не произошло.
– Но как вы сюда попали?
– Ну вот, он убежал! – воскликнула она вместо ответа, следя глазами за Чемпионом, который, обойдя Джона, торжествующе затрусил дальше, в сторону Оксуэлла.
– А чья это лошадь, и как вы на ней очутились?
– Сейчас я вам все расскажу.
– Слушаю.
– Я… Нет, не могу вам этого сказать.
Джон пристально взглянул на нее и промолчал.
– А как вы попали сюда? – спросила Энн. – Это правда, что французы и не высаживались вовсе?
– Правда. Тревога была ложной. Я вам потом все объясню. У вас очень утомленный вид, вам нужно немного отдохнуть. Давайте посидим на этом пригорке.
Джон помог ей сесть и начал свой рассказ, но его рассеянный взгляд говорил о том, что мысли его все еще заняты ее таинственным появлением верхом на лошади.
– Мы прибыли в бедмутские казармы сегодня утром и должны простоять там все лето. Мне не удалось заранее сообщить об этом отцу. Однако слух о высадке французов не имеет к этому никакого отношения, и мы ничего об этом не знали, покуда на дороге не появились беженцы, но полковник сразу сказал, что слух ложный: Бонапарта даже нет сейчас в Булони. Я обеспокоился за вас – ведь эти слухи могли здорово вас напугать, – поэтому поспешил в Оверкомб, лишь только получил возможность покинуть казармы.
Энн слушала его, не проронив ни слова, вдруг покачнулась и обессиленно припала к его плечу. Поспешно оборотившись к ней, Джон увидел, что она в обмороке. Первым и естественным побуждением его было, разумеется, подхватить ее и прижать к себе. Поблизости не было даже воды, и он не мог придумать ничего лучшего, как заботливо и нежно держать ее в объятиях, пока не очнется. И, конечно, ничего более приятного он не мог себе и пожелать.
И снова перед ним встал вопрос: что же все-таки произошло?
Он ждал, когда Энн очнется, и смотрел на ее устало смеженные веки и два темных полукруга ресниц, опущенных на щеки, чья безупречная округлость сейчас больше, чем когда-либо, поражала своим совершенством, ибо привычный румянец уступил место призрачной бледности, и лицо Энн казалось прозрачным, как окружающий воздух. Крутые завитки волос на лбу и шее, обычно похожие на тугие спирали, развились во время ее бешеной скачки и висели свободными прядями. Долгие месяцы, проведенные с Энн в разлуке, Джон жил мечтой об этой встрече, и вот, охваченный благоговейным восторгом, наклонился и нежно ее поцеловал.
В ту же секунду Энн очнулась и пробормотала, проводя рукой по лицу:
– О, мистер Дерримен, никогда, никогда!
– Я так и знал, что тут без него не обошлось, – сказал Джон.
Энн открыла глаза, отстранилась и уставилась на него, а потом спросила дико озираясь по сторонам:
– Что со мной?
– Вы не совсем здоровы, дорогая мисс Гарленд, – дрожа от волнения, ответил Джон, взяв ее за руку.
– Я не больна, просто очень устала, – сказала Энн. – Давайте пойдем. Далеко ли отсюда до Оверкомба?
– Примерно с милю. Но скажите: ведь вас кто-то обидел, напугал? Кажется, я знаю кто: это Дерримен, и лошадь была его. Я прав?
Энн задумалась, потом сказала:
– Да, но пообещайте, что мы подумаем вместе, как лучше поступить, а пока вы не скажете ничего ни моей матери, ни своему отцу. Я не хочу их тревожить, и не дай Бог из-за меня разладятся деловые отношения, которые уже столько лет существуют между вашей мельницей и усадьбой.
Джон выполнил ее просьбу, и Энн поведала о своих приключениях. Кровь бросилась ему в лицо, пока она говорила, и, закончив, Энн прибавила:
– Ну вот, вы разгневаны. Только не натворите чего-нибудь ужасного, прошу вас! Не забывайте, что Фестус, вероятно, унаследует от своего дядюшки Оксуэлл, хотя с виду они как будто и не ладят, а мельница может перейти к Бобу, и им не следует враждовать друг с другом.
– Это верно: я ничего не скажу Бобу, но предоставьте мне разделаться с Деррименом. Где он может быть сейчас? Вероятно, отправился к себе? Я провожу вас до дому, а потом займусь им… Все будет тихо, спокойно… Увидите, он ни словом об этом не обмолвится.
– Вы просто усовестите его, хорошо? Быть может, он немного одумается тогда.
Они шли рядом, и Джон чувствовал себя наверху блаженства.
– Вообще-то я
