сходил с седла, чтобы принести вам хорошую весть.
Энн сделала вид, что не доверяет ему.
– Ну же! – настаивал Фестус.
– Нет, я не могу впустить вас, – помолчав, пробормотала Энн.
– Так будь я проклят, если не проникну сам! – вскричал Фестус, багровея от ярости. – Не дразните меня! Вы не знаете, на что я способен. Еще раз спрашиваю: отопрете дверь или нет?
– А зачем вам это? – растерялась Энн.
– Я уже сказал: хочу войти, сесть и задать вам один вопрос.
– Вы можете задать его и оттуда.
– Я не могу задать его так, как полагается. Речь идет о важном деле: я хочу предложить вам руку и сердце. Нет, падать перед вами на колени не собираюсь, но призываю исполнить долг женщины-патриотки и дать мне торжественное обещание стать моей супругой, как только война закончится и у меня будет время позаботиться о вас. Я не стану унижаться и задавать этот вопрос надменной девчонке, которая не желает разговаривать со мной иначе как через окно, и поэтому задаю его вам в последний раз, сударыня.
На горизонте по-прежнему не было видно ни души, и Энн сказала:
– Я подумаю, сударь.
– Вы уже думали достаточно долго. Я хочу знать: да или нет?
– Хорошо. Пожалуй, да, – сказала Энн и тотчас почувствовала, что покупает себе безопасность слишком дорогой ценой, так как Фестус не преминет разболтать всем, что она приняла его предложение, и это вызовет тысячу осложнений. – Нет, я, передумала: не могу принять ваше предложение, мистер Дерримен.
– Вы играете со мной! – крикнул Фестус, топнув ногой. – Только что было «да», а теперь «нет»! Послушайте, вы сами не понимаете, от чего отказываетесь. Ведь старая усадьба принадлежит моему дядюшке, а кроме меня, у него никого нет, и оставить ее некому. Как только он умрет, я уже буду не фермер, а эсквайр. Ну, что вы теперь скажете? – рассмеялся он ядовито. – Какой надо быть дурочкой, чтобы упустить такой случай!
– Благодарю вас, но меня это не прельщает, – сказала Энн.
– Значит, вам противен тот, кто может вам все это дать?
– Мне кажется, сделать это не в вашей власти.
– Как? Старик посвятил вас в свои намерения?
– Нет.
– Так почему же вы не доверяете мне? Ладно, если я не гожусь вам в женихи, докажите, что вы не прочь иметь меня своим другом, и отоприте дверь. Я просто хочу посидеть и поболтать с вами.
Энн решилась наконец довериться ему: казалось невероятным, чтобы он мог ее обидеть. Она отошла от окна, спустилась вниз и уже положила руку на щеколду, но тут какое-то дурное предчувствие охватило ее. Не снимая щеколды, она неслышно притаилась за дверью, а Фестус снова завел свое:
– Что же вы не отпираете?
Энн не отвечала.
– Ну, будь я проклят, если не доберусь до вас! Вы слишком испытываете мое терпение. Тогда, на лугу, я бы удовольствовался одним поцелуем, теперь же вы поцелуете меня сорок раз, угодно вам это или нет!
Он навалился на дверь плечом, но так как, помимо щеколды, там был еще крепкий деревянный засов, его усилия ни к чему не привели. На минуту воцарилась тишина, а затем испуганная девушка услышала, что он пытается отворить ставню. Она бросилась по лестнице наверх и снова окинула взглядом холмистую равнину. Желтая двуколка все так же лежала на солнцепеке, а у садовой изгороди за углом была привязана лошадь Фестуса. Больше ничего не было видно. Тут она услышала звук вынимаемой из ножен сабли и, перегнувшись через подоконник, увидела, что ее мучитель пытается открыть ставни, просунув в щель саблю, но та сломалась у него в руке. Выбранившись, он вытащил застрявший в щели обломок лезвия и вложил обе части в ножны.
– Ха-ха! – делано расхохотался он, заметив макушку Энн в окне. – Я только пошутил, хотел вас попугать. Но все равно я войду в дом. Все за поцелуй! Эх, была не была, а мы своего добьемся! – Словно устыдившись своей яростной вспышки, Фестус говорил теперь наигранно непринужденным тоном, но Энн видела его побагровевшую шею и понимала, что в нем клокочут бешенство и страсть. – Я просто пошутил, – продолжал он бормотать. – Ну а как мы поступим дальше? Ага, вот как. Я пойду достану лестницу, приставлю к верхнему окну и проникну в дом, где скрывается моя любовь. А лестница лежит под скирдой тут рядом, в поле. Я обернусь в две минуты, моя прелесть!
Он бросился куда-то в сторону и скрылся из глаз.
Глава 28
Энн творит чудеса
Энн в ужасе стала мысленно искать выход из этой ловушки. Верхние окна домика не имели крепких запоров и никак не могли помешать Фестусу проникнуть внутрь. Энн поняла, что надо бежать, не теряя ни секунды, и кинулась вниз, распахнула дверь, но тут же, невзирая на обуявший ее страх, сообразила, что ей никак не удастся скрыться от Фестуса на этом пустынном пространстве, – ведь ему ничего не стоит вскочить в седло и поскакать за ней. Его лошадь по-прежнему была привязана к ограде за углом. Если бы она успела отвязать ее и отогнать подальше, прежде чем Фестус вернется, тогда ему было бы труднее догнать ее. Энн взобралась на пригорок, и ей удалось отвязать лошадь, после чего, вытащив свой муслиновый платочек, она начала махать им перед глазами животного, стараясь его напугать, но доблестный рысак не двинулся с места и даже не моргнул глазом. Энн повторила свои манипуляции, но они, по-видимому, не пугали жеребца, а даже доставляли ему удовольствие. Тут Энн услышала у себя за спиной крик, обернулась и увидела, что ее преследователь, выскочив из-за угла дома, бежит к ней.
– Я знал, как выманить мышку из норки! – торжествуя, выкрикнул Фестус.
Вместо того чтобы отправиться за лестницей, он просто спрятался за домом, рассчитав, что Энн непременно спустится вниз.
Бедняжка Энн перепугалась насмерть. Пригорок, на котором она стояла, был довольно высок, а животное казалось кротким, как овечка. С решимостью, присущей Энн в критические минуты, она схватила поводья, бросилась на овчину, служившую седлом, и уцепилась за гриву. Изумленное животное мотнуло головой, фыркнуло, повело ушами и, взяв с места в галоп, припустилось через холмистую равнину.
– Мать пресвятая богородица! – в ужасе пролепетал Фестус, глядя вслед уносящейся от него Энн. – На Чемпионе! Да ведь она свернет себе шею, а меня будут судить за преднамеренное убийство, и славное имя Дерримена покроется позором!
Чемпион шел ровным галопом, но помимо этого ничего себе не позволял. Начни он лягаться или вставать
