хотел разыскать вас, чтобы поблагодарить за ваше милое, чудесное письмо.
– Да, я написала вам, – смущенно проговорила Энн, начиная понимать, что совершила ошибку. – Мне было неприятно, что я несправедливо осудила вас.
– А я, пожалуй, даже рад, что так произошло, – весело возрозил Джон, – иначе я бы не получил этого письма. Я перечитывал его пятьдесят раз на дню.
От этих слов Энн стало совсем не по себе, и почти всю оставшуюся дорогу они шли молча. Когда же внизу, в долине, показались мельничные трубы, Джон сказал, что теперь должен ее покинуть.
– Вы хотите вернуться и подвергнуть себя опасности из-за меня?
– Едва ли мне может грозить большая опасность от такого малого, как этот Дерримен, – с улыбкой сказал Джон.
– Да, конечно, – с неожиданной беспечностью согласилась с ним Энн.
Необходимо было вывести Джона из заблуждения, и с этой целью для начала надо было хотя бы сделать вид, будто ее совершенно не тревожит, если он будет из-за нее рисковать жизнью. Когда дружеские чувства принимаются за любовь, показное безразличие призвано замаскировать дружеские чувства.
И Энн позволила Джону уйти, прибавив, чтобы поскорее возвращался, и начала спускаться с холма, а он повернул обратно.
Весь день и почти весь вечер драгун провел в бесконечных и довольно утомительных поисках Фестуса Дерримена. Часа через два после встречи с Энн он, пересекая равнину, увидел Молли и миссис Лавде. Двуколку удалось починить, тревога, как выяснилось, была ложной, и оставалось только весело и благополучно возвратиться домой, если бы не исчезновение Энн, которое чрезвычайно их испугало. Джон в двух словах объяснил им, что Энн добралась до дому на попутной повозке, и отправился дальше своим путем.
Сам же достойный объект его упорных поисков тащился тем временем домой пешком, расстроенный потерей своего строевого коня, обремененный саблей, ремнем, ботфортами и полной походной формой, и в бедственном своем состоянии и думать забыл об Энн Гарленд и грозящих ей опасностях.
Слева и справа вдоль дороги, по которой шагал Дерримен, тянулась высокая насыпь, и он, притомившись шагать по твердому, выбитому тракту, решил от нечего делать взобраться на насыпь и тут заметил какого-то старика, который присел, как видно, отдохнуть и задумался, уставившись на пыльную дорогу. Сразу узнав в этой почтенной фигуре своего дядюшку, Фестус тихонько подкрался по насыпи к нему сзади, так что оказался прямо над ним. Дядюшка был облачен в вылинявшие нанковые штаны, забрызганные грязью чулки, выцветшую уныло-желтую шляпу и кафтан, бывший когда-то небесно-голубым, но отслуживший свое на плечах пугала и теперь больше похожий на тряпицу, высушенную после варки в ней пудинга. Старик возвращался к себе в усадьбу, которую покинул утром вслед за племянником, чтобы спрятаться в дупле дерева, милях в двух от дома. Это дерево стояло на возвышенности, усадьба хорошо была оттуда видна, и дядюшка Бенджи, забравшись внутрь этого естественного укрытия, мог спокойно наблюдать за покинутой резиденцией, что он и делал, пока из отдельных случайно до летавших до него сведений, которыми обменивались прохожие, не уразумел, что тревога была по меньшей мере преждевременной, после чего рискнул выглянуть снова на свет божий.
Он сидел погруженный в раздумье, чертил палкой на пыльной дороге какие-то линии и что-то бормотал себе под нос. Затем встал и, не оборачиваясь, побрел дальше. Любопытство заставило Фестуса спуститься с насыпи и поглядеть на оставшийся на дороге чертеж. Он увидел овал, пересеченный двумя диагоналями, и в точке пересечения небольшой квадрат. Одна диагональ была помечена числом 20, а другая – 17, по краям чертежа стояли буквы, обозначавшие стороны света.
«Совсем уже рехнулся, что ли?» – с высокомерной жалостью подумал Фестус, припомнив, что эти самые числа бормотал старик дома поутру. Не видя в них никакого смысла, Фестус прибавил шагу, подкрался на цыпочках к своему почтенному родственнику и в виде приветствия ущипнул его сзади. Испуганный старик завертелся на месте как волчок, а увидев племянника, воскликнул:
– Как! Это ты, Фести? Так ты все-таки жив? Не убился, когда конь тебя сбросил?
– Нет, дядюшка, а с чего вы это взяли?
– Чемпион проскакал мимо меня примерно час назад, когда я сидел в своем укрытии… Вот ведь жалкая моя душонка: до чего доводит меня робость – французам же как есть нечего у меня взять… Чемпион скачет, стремена болтаются, в седле никого – смотреть страшно. Это очень жуткое зрелище, Фести: лошадь, скачущая без всадника, – и я подумал, что, может, ты… Я испугался, что Чемпион тебя сбросил и ты разбился и лежишь мертвый, как раздавленная муха.
– Да благословит вас Небо за ваше доброе, сострадательное сердце, дядюшка! А что значит эта красивая картинка, которую вы только что нарисовали на дороге?
– О, это! Да это я просто так забавлялся. Примерный план расположения французских частей перед атакой. Вот какие фантазии лезут в голову таким старикам как я.
– А может, это план, где что-нибудь зарыто… Деньги, например?
– Фести, – с укором проговорил старик, – ты же прекрасно знаешь, что те две-три гинеи, которые составляют все мое богатство, я всегда прячу в старую перчатку и держу у себя в спальне в комоде.
– Ну еще бы мне не знать! – насмешливо отозвался Фестус.
Они уже подходили к харчевне, одиноко стоявшей у дороги, примерно в полутора милях от усадьбы, и так как старик отказался от любезно предложенного ему племянником угощения, Фестус направился в харчевню один. Он был покрыт пылью с головы до пят, так устал, что еле волочил ноги, поэтому застрял в харчевне надолго. Тем временем наш трубач, обшарив понапрасну все дороги, уже под вечер услышал, что джентльмена, которого он разыскивал, видели в харчевне, и вероятнее всего он и сейчас пребывает там. Тогда Джон направился в харчевню, а когда добрался до нее, вечерние сумерки уже сменились непроглядной тьмой.
В прихожей свет не горел, но Джон двинулся вперед наугад, громко осведомляясь, где тут Дерримен, и услышал в ответ, что тот в задней комнате и притом в полном одиночестве. Войдя туда, Джон сначала ничего не мог разглядеть в темноте, однако оглушительный храп указал ему направление, и он нащупал скамью, на которой спал Фестус: во мраке смутно поблескивали пуговицы мундира и другие детали одежды, давая некоторое представление о его позе. Джон потряс лежащую фигуру за плечо, и мало-помалу храп прекратился, Фестус Дерримен приподнялся, сел и хриплым от долгого бражничанья голосом вопросил:
– Кто здесь? Это вы, моя милая Энн? Дайте-ка я вас расцелую. Ей-богу, расцелую.
– Замолчи, ты, жалкий болван! Я тебя обучу хорошим манерам! Будешь знать, как приставать
