везде мы в руках Божьих.
– Что верно, то верно! – подтвердил мельник, все еще ослеплявший окружающих неистовым великолепием своего мундира. – Ну а теперь надо по этому случаю выпить.
– Выпить нечего, – сказал Дэвид, с сокрушенным видом выступая вперед.
– Как так нечего? – удивился мельник.
– Когда я побежал в церковь за пикой, чтобы защитить нашу родину от Бонапартишки, то сначала повытаскивал все затычки из всех бочек, хозяин. «Черт с ним, пусть пропадает!» – подумал я. Раз уж не достанется нам, так пусть не достанется ни ему, ни его солдатам.
– Как же ты мог это сделать, пока еще не был уверен, что он высадился! – спросил мельник, ошеломленный этим сообщением.
– Да, черт побери, я был уверен, что он высадился! – сказал Дэвид. – Я бы скорее дал храм Божий разрушить, чем пролил доброе вино! Но откуда же мне было знать?
– Ну и дела! Все одно к одному, и, похоже, этот день обойдется мне недешево! – сказал мельник, торопливо спускаясь в погреб, пол которого на несколько дюймов был залит вином.
– Ну, Джон, как же мне теперь принимать тебя? – беспомощно развел он руками, вернувшись в столовую. – Пошел бы ты, посмотрел, чего он там натворил!
– Я тут немного вычерпал уполовником, господин старший трубач, – сказал Дэвид. – Вполне можно пить. Малость попахивает полом, и все.
Джон заявил, что ему никаких возлияний не требуется, и все сели ужинать и проявили умеренную веселость, хлебнув немножко бузинной настойки, которую миссис Лавде обнаружила на дне одного из кувшинов. Трубач-драгун, держась в рамках принятой на себя роли, занимал всех рассказами о всевозможных забавных приключениях, участником которых он был с тех пор, как последний раз сидел за этим столом. Он сказал, что летний сезон в этом году обещает быть очень оживленным, что королевское семейство, как обычно, посетит курорт, и сделал много других интересных сообщений. Словом, когда, распрощавшись, он отправился к себе в казармы, мало кто мог бы усомниться в том, что во всей английской армии вряд ли найдется еще один такой же веселый и беспечный солдат.
Одна только Энн заподозрила какую-то неискренность в его поведении. Поднявшись к себе в спальню, она остановилась в задумчивости, глядя на пламя свечи с таким видом, словно этот предмет пробуждал в ее сердце сострадание, и чувства, отражавшиеся в этот миг на ее лице, были порождены уверенностью в том, что сегодня вечером Джон держался совсем иначе, чем днем, когда преградил путь Чемпиону, и что поцелуй, который она, очнувшись от обморока, ощутила на своих губах, отнюдь ей не пригрезился. Но блаженное чувство радости от сознания того, что Боб снова принадлежит ей, в конце концов взяло верх над грустными мыслями и помогло ей убедить себя в том, что Джон мало-помалу научится любить ее как сестру.
Глава 29
Притворщик
На первый взгляд могло бы показаться, что Джон Лавде с поразительной легкостью добился желаемого. Появляясь на мельнице раза два в неделю, он с необыкновенным увлечением сообщал Энн и Бобу всевозможные новости, и ему удавалось мгновенно заразить всех своим весельем, хотя у самого было совсем не весело на душе. Он никому не рассказал о стычке с Фестусом и только мимоходом обмолвился Энн о том, что предполагал встретиться с ним, но свидание, увы, не состоялось. В тот вечер, когда король снова посетил свою летнюю резиденцию на берегу моря, Джон появился на мельнице, остался ужинать и описал королевский кортеж, толпы разодетых придворных, сопровождавших короля повсюду, пышную иллюминацию и светящиеся транспаранты, упомянув и о количестве сальных свечей, сожженных для этой цели.
После ужина Боб вышел в сад, чтобы притворить ставни, которые, как не раз случалось, еще не были затворены, хотя в доме уже зажгли огонь. Все разошлись, за столом оставался один Джон, и когда Боб приблизился к окну, его поразила произошедшая с братом перемена. Во время ужина Джон, как обычно, весело и беспечно болтал с Энн, и тем более странно было видеть, каким мрачным стало теперь его лицо. С минуту он сидел в глубокой задумчивости, затем достал из нагрудного кармана какое-то письмо, с нежной и чуть смущенной улыбкой – словно стыдясь своей слабости – прижал его к губам и тут же спрятал обратно. Это было письмо Энн, которое она послала ему в Эксонбери.
Боб был озадачен. И тут впервые в душу его закралось подозрение: а что, если Джон по своей доброте и любви к нему делает вид, будто чрезвычайно рад всему происходящему и всем доволен, в то время как на самом деле это совсем не так? Боб намеренно громко хлопнул ставней. Джон тотчас встал и вышел в сад, и Боб подошел к нему.
– Послушай, Джон, – сказал бесхитростный моряк, – мне до смерти жалко, что я так нехорошо поступил.
– О чем ты? – уточнил брат.
– Что я стал ухаживать за нашей малюткой Энн. Ты понимаешь, Джон, мы с ней вместе росли, и как-то так само собой получилось, что я стал вроде как ее кавалером. Но сейчас я подумал, что ведь, пожалуй, ты больше имеешь на нее прав, и если это так, Джон, я не хочу стоять на твоем пути. Я… Она для меня не так уж много значит, понимаешь ли… Не слишком много, во всяком случае… и я вполне могу ее уступить. Ничего такого серьезного между нами нет. Право, Джон, ты попробуй поухаживай за ней, а я подыщу себе кого-нибудь еще… – До этого акта самоотречения Боб даже не подозревал, что так сильно любит Энн.
– Да нет, Боб, ты ошибаешься, – сказал трубач, сразу разгадав притворство. – Поначалу, увидав ее, я, конечно, был восхищен… Я и сейчас восхищаюсь ею, она очень мне по душе. Скажу тебе, Боб: она настолько мне по душе, что я буду рад, если ты на ней женишься.
– Но как же так? – удивился Боб. – Мне показалось, что ты очень печален, и вид у тебя был такой, словно ты влюблен. Сказать по правде, я видел, как ты доставал из кармана какое-то письмо. Ну я забеспокоился и решил поговорить с тобой.
– А, теперь понимаю! Но ты ошибся! – принужденно рассмеялся Джон.
В эту минуту супруги Лавде, решив прогуляться в сумерках по саду, проходили мимо. Миссис Лавде словоохотливо рассказывала о том, что происходит сейчас в Бедмуте, ибо в те дни это у всех было на языке.
– И говорят, театральный зал покрасили заново, – говорила миссис Лавде, – и пригласили на этот сезон новую труппу с самыми хорошенькими
