возле пушки, и не разобрал, что такое он ему сказал. Когда адмирала ранили, Боб увидел, как он покачнулся, и, подхватив его, отнес с помощью других матросов в кубрик. А потом он и еще несколько ребят перепрыгнули на палубу французского корабля, и все они были там, когда француз спустил свой флаг. Как они сражались, этого я сказать не могу, потому что ветер тут как раз упал, и в тучах дыма ничего нельзя было разглядеть. Но только все говорят о Бобе, и похоже, его произведут в офицеры.
Тут Джим Корник прервал свой рассказ, чтобы отхлебнуть глоток вина, и стало слышно, как Энн, замечтавшись в своем углу, что-то тихонько напевает про себя. Когда беседа между матросом, Джоном Лавде и мельником возобновилась, из глубины комнаты время от времени продолжали доноситься приглушенные напевы.
– A y нас тут болтали, будто «Викторию» разнесло в щепы, – сказал мельник.
– Разнесло в щепы? Поглядели бы вы тогда на этот корабль, так, пожалуй, сказали бы то же самое! Да, черт побери, он был совсем как старое корыто: в боках пробиты бреши, в вельсах застряло пушечное ядро, а паруса больше походили на силок для птиц! Весь обратный путь мы шли с фальшивой фок-мачтой, а кровь на палубах нельзя было отдраить ни горячей водой, ни холодной… Наш капитан только чудом уцелел, да и многие другие тоже; у капитана выстрелом сорвало с башмака пряжку: срезало, как бритвой, – но вы бы видели, какое у него было лицо в разгар битвы – прямо как выкованное из железа.
– А мы все надеялись получить письмо от Боба.
– Да, конечно, – сказал Джим Корник с добродушно-лукавой улыбкой, – но вы уж на него не обижайтесь. Правду сказать, он ведь помолвлен, как и многие другие ребята с нашего корабля… Барышня эта, которую он обхаживает там, в Портсмуте, – очень симпатичная особа, и, помяните мое слово, будет ему превосходной женой.
Миссис Лавде предостерегающе кашлянула.
– Обхаживает… женой… – растерянно пробормотал мельник.
Все невольно обернулись к Энн. Она вздрогнула так сильно, словно чья-то невидимая рука тряхнула ее за плечи. В ее глазах отразилось недоумение, а затем на какую-то секунду они утратили всякое выражение. Страшно побледнев, она поднялась и шагнула к матросу. Джон сделал робкую попытку удержать ее, но она отстранила его и прошла мимо.
– Вы говорите, что Роберт Лавде ухаживает за какой-то женщиной и собирается на ней жениться? – спросила она, не выказывая ни малейших признаков волнения.
– А я и не видел вас, барышня, – ответил Корник, оборачиваясь к ней. – Да, ваш братец присмотрел себе невесту, и надо сказать, что он вполне ее достоин. Надеюсь, вы ничего не имеете против?
– Ровно ничего. – Энн делано рассмеялась. – Но меня, конечно, все это очень интересует. Кто она такая?
– Дочь булочника и очень славная девушка. Молодой человек сделал совсем неплохой выбор, голубка.
– Она блондинка или брюнетка?
– Нет, пожалуй, волосы у нее светлые.
– Мне нравятся светлые волосы. А как ее зовут?
– Ее зовут Кэролайн. Но вам вроде как неприятно слушать об этом? Ежели так, то я…
– Да-да, – нетерпеливо перебил его Джон. – Дальнейшие подробности нас пока не интересуют.
– Неправда! Очень интересуют! – страстно воскликнула Энн. – Рассказывайте дальше, матрос. Кэролайн – какое красивое имя! Когда же они думают сыграть свадьбу?
– Я не поручусь, что день уже назначен, – сказал Джим, все еще не отдавая себе отчета в том, что его слова заставляют кровоточить сердце в чьей-то прекрасной груди. – Но поскольку ухаживание летит вперед на всех парусах, то свадьба, думается мне, не за горами.
– Если вы увидите его, когда возвратитесь назад, передайте ему мои искренние поздравления, – непринужденным тоном сказала Энн, направляясь к двери. – И скажите, – добавила она, и в голосе ее на этот раз прозвучала горечь, – что я была очень рада узнать о том, что он не терял времени даром после того, как столь удачно сумел избегнуть путешествия в царство теней! – С этими словами она вышла из комнаты, и вскоре издалека донеслось ее громкое пение, словно она хотела подчеркнуть свое безразличие к тому, что произошло:
Будем плясать и кружиться, кружиться,
Почему бы нам не плясать?
– А ваша сестрица повеселела, услыхав эту новость, – заметил Джим Корник.
– О да, – мрачно пробормотал Джон, закусив нижнюю губу и уставившись в огонь.
– И не скажу также, – продолжал матрос с «Виктории», – чтобы ваш братец зафрахтовал себе суженую без всякого груза. Тут ему, признаться, повезло, ведь он мог подцепить какую-нибудь девицу и без гроша в кармане. Ну уж и погуляли же мы, когда сошли на берег! Все двери были для нас открыты! – С минуту Джим, казалось, предавался сладостным воспоминаниям, упиваясь воскресшей перед его мысленным взором картиной, затем осушил свою кружку и поднялся.
Мельник вышел проводить гостя до калитки; пение Энн только что замерло где-то вдали; Джон по-прежнему стоял возле камина, а миссис Лавде направлялась к двери, чтобы присоединиться к дочери, поведение которой породило в ней тревогу, и в эту минуту наверху раздался глухой стук, словно от падения тела.
Миссис Лавде бросилась вверх по лестнице с криком:
– Ах, недаром я боялась!
Джон устремился следом за ней.
Они почти одновременно вбежали в комнату Энн и увидели, что она без чувств лежит на полу. Джон, сжав побелевшие губы, поднял девушку, положил на постель и отошел к двери, уступив место матери, которая с пузырьком нюхательной соли в руке склонилась над Энн.
Обернувшись к Джону, миссис Лавде сказала:
– Это просто обморок, Джон, щеки у нее уже порозовели. Теперь оставьте нас. Я скоро спущусь вниз и сообщу, как она себя чувствует.
Джон вышел из комнаты. Когда он сошел вниз, его отец стоял возле камина. Моряка уже не было. Трубач тоже подошел к огню и молча стал возле отца, вцепившись рукой в каминную полку, так что побелели суставы.
– Мне послышался какой-то шум, когда я был в саду, – с тревогой сказал старик.
– Да, Энн в обмороке, – ответил Джон, – но миссис Лавде говорит, что она уже приходит в себя. Отец! – порывисто воскликнул Джон. – Боб жалкий, бесчувственный тупица! Когда-то он был неплохим малым, и было бы лучше, если бы он утонул тогда!
– Потише, потише, Джон, – сказал мельник. – Стыдись! Негоже так говорить о родном брате.
– Да всякое ж терпение может лопнуть. Силы небесные, какое каменное нужно иметь сердце, чтобы так поступать! Почему он не приехал домой? А если уж не мог получить отпуск, так почему не прислал письма? Это же бессовестно –
