на борт свой гроб.
– Гроб! – воскликнула Энн и побелела как полотно. – Значит, им грозит смертельная опасность! Ах, зачем Боб попал на это судно, уже с первой минуты обреченное на гибель!
– Он хотел во что бы то ни стало служить под началом капитана Гарди, – сказал Джон. – Да, возможно, дело будет жаркое, но надо уповать на хороший исход. – И, заметив, какое страдание написано на лице Энн, Джон добавил: – Разрешите мне проводить вас домой. Вам нужно добраться только до Хоуп-Ков. Через час оттуда отчалит баркас – он переправит вас на ту сторону залива; хозяин судна мне знаком, и я не сомневаюсь, что он возьмет вас на борт.
Энн повернулась, наконец, спиной к Ла-Маншу и вместе с Джоном довольно быстро проделала обратный путь. Баркас, как сказал Джон, действительно стоял у причала. В хозяине Энн узнала старого моряка, который был вместе с ней на мысу, а баркасом управляли его два младших сына. Джон помог Энн вскарабкаться на скользкий мшистый камень, оттуда она прыгнула в баркас, один из юношей скинул с плеч куртку, постелил на скамью, и баркас отчалил от берега, а Джон поднялся на голубовато-серый утес, за которым пролегал проезжий тракт, и исчез.
Энн возвратилась в город около трех часов пополудни. Прогулка по морю на корме баркаса освежила ее и придала сил – этому способствовали и галеты, которые она наконец заставила себя съесть. Оверкомбский фургон должен был отправиться обратно не раньше четырех часов. Энн не по душе было шумное веселье, царившее на улицах города, и она, миновав королевский дворец, вышла на пустынную окраину, а мысли ее вновь обратились к кораблю и его, быть может, печальной участи. Спешить ей было некуда, и, видя, что в ее распоряжении остается еще по меньшей мере полчаса, она свернула на неширокую дорогу между живыми изгородями, чтобы избежать чересчур пытливых взглядов прохожих. Здесь было совсем безлюдно и тихо, и Энн присела под ивой, рассеянно поглядывая на деревья, которые осень уже начала одевать пышным багрянцем, но чувствуя себя бесприютно и одиноко, как в опустевшем театре среди великолепных декораций. Самообладание покинуло ее, и, закрыв лицо руками, она безутешно разрыдалась.
В нескольких шагах позади нее бил источник, обложенный гладкими каменными плитами, чтобы скот не мог спускаться к нему и загрязнять воду. Энн сидела, проливая слезы, и не заметила, как два пожилых господина приблизились к источнику, остановились, обошли его вокруг и наклонились к воде, словно хотели понюхать ее или попробовать на вкус. Это был серный источник, совсем недавно открытый одним местным врачом, но уже привлекавший к себе внимание своими целебными свойствами, творившими почти непостижимые чудеса. После довольно продолжительной беседы – о том, по-видимому, как наилучшим образом может быть использован этот источник, – один из джентльменов остался возле водоема и стал измерять его глубину тростью, другой же, одетый в синий мундир с золотыми пуговицами, повернул обратно, но тут заметил удрученную горем Энн, быстро направился к ней и спросил:
– Что с вами?
Энн в своей печали не заметила его приближения, но, отняв платок от глаз, сразу поняла, что перед ней король, и тотчас вскочила на ноги.
– Что такое, мы плачем? – участливо спросил король. – Что случилось?
– Я… Я проводила в дальний путь милого друга, ваше величество, – пробормотала Энн, опустив глаза.
– А! Прощания всегда печальны… очень печальны… Для всех нас. Но вы не должны терять надежду, что ваш друг скоро возвратится. А куда он – или, быть может, это она? – отправился?
– Я не знаю, ваше величество.
– Вы не знаете? Как же так?
– Он моряк с корабля «Виктория».
– Этим он по праву может гордиться, – сказал король, заметно проявляя интерес. – Это ваш брат?
Энн хотела объяснить, кем доводится ей Боб, но только мучительно покраснела и почувствовала, как ее обдало жаром.
– Так, так, так. И как же его имя?
Как ни была Энн смущена и подавлена, женская интуиция подсказала ей, что будет совсем неплохо, если король узнает про Боба, и ответила:
– Его зовут Роберт Лавде, ваше величество.
– Лавде? Хорошая фамилия. Я ее не забуду. А теперь утрите ваши глазки и перестаньте проливать слезы. Лавде… Роберт Лавде.
Энн присела в реверансе, король благосклонно улыбнулся и возвратился к своему спутнику, которым, как потом оказалось, был доктор ***, придворный врач из Глостерского замка. Этот господин успел тем временем наполнить целебной водой небольшую флягу и бережно спрятать ее в карман. Король подошел к нему, и они удалились вместе. Энн уже справилась с волнением и, тихонько последовав за ними, успела увидеть, как они сели в ожидавшую их в конце проулка карету.
Совсем забыв про фургон, с которым она собиралась возвратиться домой, не замечая ничего вокруг, Энн стрелой летела по дороге, а когда опомнилась, увидела, что до Оверкомба уже так недалеко, что ждать фургона не было никакого смысла. После столь утомительного и печального дня она снова была полна бодрости и возвращалась домой окрыленная надеждой: в своих мечтах она уже видела Боба, возведенного специальным приказом короля в чин адмирала или получившего какую-то другую не менее чудесную награду, в результате чего осуществлялось самое заветное ее желание – Боб оставался дома и никогда больше не должен был уплывать в море. Поскольку Энн не принадлежала к женщинам, способным долго предаваться сумасбродным мечтам, еще не дойдя до дома, подумала, что король, вероятнее всего, уже успел позабыть и ее самое с ее тревогами, и имя ее возлюбленного.
Глава 35
На сцене появляется незнакомый матрос
Обычная летняя суета понемногу улеглась, и последние две недели сентября протекали сравнительно тихо. А в начале октября королевское семейство покинуло курорт, и почти одновременно с ним снялся с места и немецкий легион вместе со всей артиллерией. Но драгуны все еще оставались в своих казармах в предместье города, и Джон Лавде приносил Энн каждый номер газеты, который ему удавалось где-нибудь раздобыть, особенно если в нем содержались какие-либо сведения о находящихся в плавании судах. Благодаря этому встречи их участились, и Джону в эти минуты порой приходилось нелегко: он испытывал неловкость и смущение, ибо не умел кривить душой, а должен был скрывать от Энн свою к ней любовь.
Интересы Энн не были теперь ограничены узким миром Оверкомба и близлежащего городка – они становились поистине общеевропейскими, но в течение всего октября о Нельсоне и его флоте, блокировавшем Кадис, не поступало никаких сообщений. По адресу Бонапарта отпускались обычные шутки
