в жертву будет принесена только ее недостойная особа и ее будущее, которое все равно не сулит ей больше никакой радости. «А Боб?.. Что ж, женщина, которая его полюбит, достойна только сожаления», – с негодованием думала Энн, и сумела, в конце концов, убедить себя в том, что этой женщиной может оказаться кто угодно, только не Энн Гарленд.
С этой минуты Энн повеселела и с подчеркнутой шутливой беззаботностью старалась показать, что гордость и здравый смысл одержали победу над нежными чувствами и воспоминаниями. Начало этому было положено еще в тот миг, когда, узнав о неверности Боба, она так вызывающе запела.
Джон, как и следовало ожидать, тотчас снова появился на мельнице, привлеченный божественной улыбкой Энн, впервые подаренной ему, и словами, которые эту улыбку сопровождали. И Энн, вместо того чтобы заниматься повседневными делами и устремляться то вверх по лестнице, то вниз, то спешить куда-то в другую комнату, то исчезать где-то в углу и появляться всюду, только не там, где находился в эту минуту Джон – ибо именно так вела она себя прежде, – теперь сидела возле него, не порываясь никуда скрыться, всячески старалась поддерживать оживленную беседу и всемерно давала ему понять, что он наконец заслужил ее благосклонность.
Был погожий день. Они вышли из дому, и Энн присела на покатый каменный выступ окна.
– Как добры вы стали ко мне последнее время, – сказал Джон, стоя возле нее в ослепительном ореоле солнечных лучей, отраженных от каменной стены дома, и сияя улыбкой. – Мне кажется, вы сегодня остались дома после обеда ради меня.
– Быть может! – задорно отвечала Энн.
Что бы вы ни сделали для него, сударыня,
Вы не можете сделать слишком много!
Ибо он тот, кто охраняет страну…
А он сделал даже больше: я могла бы ужасно обвариться, если бы не он. Ваш ожог теперь не скоро пройдет, верно, Джон?
Он вытянул руку: взглянуть, как заживает, – и за этим движением, естественно, последовало другое – его ладонь опустилась на руку Энн. Жаркий румянец запылал на его щеках: он чувствовал, что его звезда, которая, казалось, готова была закатиться, поднимается наконец к зениту. Даже самый невнимательный глаз не мог бы теперь не заметить, что Энн позволяет ему за ней ухаживать, что ее безрассудство дошло даже до того, что она, быть может, готова позволить ему завоевать ее. Если немая печаль и гнездилась еще в ее сердце, то была похоронена на дне души и скрыта от глаз.
– Давайте пройдемся немного, если вы не против, – предложил он, все еще не выпуская ее руки.
– Ну что ж. А куда мы пойдем?
Джон указал на далекий холм, на зеленом склоне которого недавно появились какие-то белые царапины.
– Туда, на тот холм.
– Там движутся какие-то фигурки, какие-то люди что-то делают?
– Они вырезают на травянистом склоне огромное изображение короля верхом на коне. Голова его величество будет величиной с нашу мельничную запруду, а весь он должен быть вот с этот сад. Вместе с конем это будет никак не меньше акра. Так когда мы можем прогуляться туда?
– Да когда хотите, – весело сказала Энн.
– Джон! – крикнула миссис Лавде, выглянув на крыльцо. – Тут к вам пришел ваш приятель.
Джон вошел в дом и увидел, что его поджидает верный его соратник – трубач Бак. Во время отсутствия Джона в казарму принесли для него письмо, и Бак, выйдя прогуляться, прихватил его с собой. Передав письмо, Бак направился к мельнику: потолковать, если представится возможность, о достоинствах прошлогоднего меда, – а заодно и пропустить кружечку. Джон принялся читать письмо, а Энн ждала его за углом дома, где он ее оставил. Прочитав первые несколько строк, Джон побелел как полотно, но не шевельнулся и дочитал письмо до конца. Затем прислонился к стене, закрыл лицо руками и погрузился в мучительнейшее раздумье. Наконец страшным усилием воли ему удалось взять себя в руки, и мало-помалу лицо его приняло обычное выражение. Когда он пошел попрощаться с Энн, чтобы вернуться в казарму вместе с Баком, она не заметила в нем никакой перемены.
Вечером в казарме он перечитал письмо еще раз. Столь взволновавшее его послание было от Боба и вот что содержало это:
«Дорогой Джон, до сегодняшнего дня я все никак не мог взять курс на письмо, потому что не был уверен в своих чувствах, но разобрался в них наконец и теперь могу с уверенностью сказать, что решение мое твердо: я все-таки остаюсь верен моей дорогой Энн. Признаться тебе, Джон, я тут попал было в небольшую переделку и должен открыть тебе один секрет (учти, что дальше тебя это ни под каким видом пойти не должно). Когда в прошлом году осенью я сошел на берег, мне приглянулась одна молодая женщина, и у нас с ней зашло довольно далеко – ну, ты знаешь, как это бывает. Словом, поначалу мы очень пришлись друг другу по душе, – но в конечном счете я крепко сел из-за нее на мель и узнал, что она самая ужасная обманщица. Да и хорошего в ней, в сущности, ничего нет: ни ума, ни обходительности, – одни капризы и пустая болтовня, хотя, поверь мне, Джон, сначала она казалась мне необыкновенно умной. Итак, сердце мое бросает якорь у старого причала. Я надеюсь, что ты не огорчишься, узнав о моем решении соблюдать верность Энн. Когда мы прощались, ты всем своим видом показывал, что не хочешь принять мою жертву – принесенную слишком поспешно, как я сам впоследствии понял, – и поэтому, я знаю, будешь рад моему возвращению на стезю добродетели. Я все еще не осмеливаюсь писать Энн и прошу тебя – ни слова о той, другой, иначе заварится такая каша, что не расхлебаешь. Я приеду домой и все, даст Бог, приведу в порядок, а пока что буду тебе очень благодарен, Джон, если ты начнешь по-братски наставлять Энн и постараешься снова обратить ее мысли ко мне. Я умру с горя, если кто-нибудь восстановит ее против меня, ибо снова и совсем всерьез возлагаю на нее все свои надежды. Уповая, что ты весел и бодр, остаюсь твой искренне любящий тебя брат Роберт».
На другой день, когда Джон встал с постели, едва намечавшаяся прежде у него на лбу морщинка, теперь уже врезанная навеки, обозначилась резче в холодном свете утра. Джон принял решение: ради своего единственного брата, которого нянчил, когда тот был младенцем, которому заменял наставника в детские годы и которого опекал и
