свечей, отбрасывая на стены трепещущие тени.
Варотто, Маттиас, Алисия и Барбери остановились у двери и огляделись. За креслом висела небольшая картина, сразу притянувшая взгляд Маттиаса. Не отрывая от неё глаз, он медленно пересёк комнату.
— Это одна из интересных находок, о которых я говорил, — сказал Гаэтани. — Посмотрите внимательнее.
Картина изображала сцену распятия с очень необычного ракурса. Зритель словно стоял на вершине горы и смотрел сверху вниз на Иисуса в терновом венце; его крест был вбит в землю несколькими метрами ниже по склону. На заднем плане блестела сине-зелёная гладь озера, а на противоположном берегу среди пышной растительности виднелись крошечные домики.
Но более странной была фигура на меньшем кресте слева от креста Сына Божьего: из рук и ног тоже торчали массивные гвозди — и на ней была белая папская сутана.
— Странно, правда? — сказал маджоре, остановившийся за спиной Маттиаса.
— Да, — односложно ответил тот.
— У этого Лонга хватает дерзости. За такое лучше не подписываться.
Маттиас промолчал. Только теперь он заметил подпись в правом нижнем углу: A. Longa, 20 / 10 / 12 / 00.
Он мало разбирался в живописи, но был почти уверен: это имя он где-то уже слышал. Может, видел работу этого художника? Это могло быть важно. Сочетание цифр после имени вызывало то же ощущение: он точно знал, что оно означает, — но мысль упрямо не всплывала на поверхность. Скоро вспомнится, но…
Додумать он не успел.
— Маттиас, посмотри сюда, пожалуйста, — взволнованно окликнул Варотто.
Он сидел на краю кровати и держал в руках лист бумаги.
— Мои люди нашли его под кроватью, — пояснил Гаэтани. — Похоже, недавно упал — пыли сверху нет.
Маттиас взял лист и стал рассматривать. Ксерокопия старого документа с неровными краями. Текст написан на незнакомом языке. Но в глаза сразу бросился небольшой рисунок посередине — несомненное изображение той самой татуировки на затылке.
— Знаешь, на каком это языке? И насколько стар документ? — спросила Алисия, подошедшая к нему.
Маттиас заворожённо смотрел на бумагу и не мог вымолвить ни слова.
— Маттиас? — через несколько секунд позвал Варотто.
Немец слегка вздрогнул.
— Язык… Скорее всего арамейский. Возможно, иврит. Я только недавно начал заниматься древними рукописями, но склоняюсь к арамейскому. Странно вот что, — он обвёл пальцем воображаемый круг вокруг рисунка, — и рисунок, и слова вокруг него, похоже, добавлены позже.
Варотто нахмурился.
— Откуда ты это видишь? Я вообще разницы не замечаю.
— Я ещё не специалист, но здесь буквы выглядят сжатыми. Конечно, могу ошибаться. Но зачем теснить письмо, если вокруг было достаточно места?
— Хм. И что там написано?
— К сожалению, перевести не могу.
— Можете хотя бы примерно определить возраст? — спросил Барбери.
— Хм… — Маттиас поднёс лист ближе к глазам. — Насколько можно судить по копии, оригинал — не бумага, а кожа или что-то подобное. Это говорит о весьма значительной древности. Но для точной датировки нужно исследовать оригинал.
Он коротко взглянул на странную картину на стене и повернулся к Варотто.
— Интересно вот что. Арамейский — это язык, на котором говорил Иисус.
Прежде чем комиссарио успел ответить, рядом оказался Гаэтани и протянул Варотто прозрачный пакетик. Внутри лежал кусок светло-коричневой кожи шириной около пяти сантиметров. Два края были неровно обуглены.
Варотто посмотрел, но в руки не взял.
— Что это? Похоже на остаток чего-то сожжённого.
Маджоре ухмыльнулся.
— Именно так. Вытащили из печи. — Он кивнул в угол. — Лежало рядом с кучей золы. Печь была ещё тёплой. Значит, жгли совсем недавно.
Свободной рукой он указал на лист.
— Держите горизонтально, текстом вверх. Я положу пакетик сверху.
Варотто не понял зачем, но подчинился. Гаэтани аккуратно положил пакетик на левый нижний угол ксерокопии.
— Заметили что-нибудь? — спросил он с довольной улыбкой.
Маттиас, Варотто и Алисия поняли мгновенно. Барбери — тоже.
— Угол совпадает по форме с углом документа на ксерокопии, — сказал он. — Это может быть фрагмент оригинала.
Маттиас взял пакетик и поднёс к глазам.
— Похоже на кожу. Но для определения возраста — только лаборатория.
Он протянул фрагмент Барбери. Тот молча кивнул и убрал к себе.
Барбери вежливо поблагодарил маджоре Гаэтани, объяснил, что хочет ещё осмотреться в комнате вместе с Варотто и Маттиасом, и попросил того помочь Тиссоне с допросом начальника охраны.
Когда Гаэтани заколебался, Барбери добавил:
— Комиссарио Тиссоне — толковый человек, но у вас, разумеется, больше опыта в допросах. Думаю, вы вытянете из него гораздо больше.
Маджоре самодовольно кивнул.
— Можете не сомневаться.
Чётким шагом он вышел. Барбери, Варотто, Маттиас и Алисия продолжили осмотр.
Вскоре Барбери присвистнул.
— А это посмотрите…
Он стоял у массивного шкафа и держал в руках маленький, сильно потёртый кожаный футляр, извлечённый из одного из ящиков. На лицевой стороне — выцветший штамп: Comune di Molochio. Ниже, чётче: Carta d’identità — и четырёхзначный рукописный номер.
Барбери осторожно вытащил старое удостоверение и раскрыл его.
На пожелтевшем чёрно-белом фото улыбался красивый молодой человек с гладко зачёсанными назад чёрными волосами и располагающим лицом. Внизу — корявая подпись. Дата читалась отчётливо: 3. 4. 1953. Большинство чернильных записей на левой странице тоже удалось разобрать.
Вверху — фамилия: Gatto.
Ниже — имя: Niccolò.
Остальное Барбери уже не читал.
— Похоже, вы были правы.
— Браво, Маттиас! — с уважением сказал Варотто. — Признаю, у меня были сомнения. Но теперь…
Маттиас почти не слушал. Он смотрел на удостоверение, а мысли его крутились вокруг старика в Риме, чьи худшие опасения только что подтвердились. Он пытался отогнать эту мысль, но она не уходила — цеплялась, жалила.
— Почему он оставил здесь своё удостоверение? — задумчиво произнёс он.
— У него наверняка есть новое. Этому документу полвека — он давно недействителен.
— Это ясно. Но зачем оставлять то, что тебя однозначно идентифицирует?
— Может, потому что он хочет, чтобы его опознали? Чтобы все узнали, кто совершил эти злодеяния?
Маттиас сел на край кровати, опёрся локтями о колени и закрыл лицо руками. Долго сидел так — неподвижный, сгорбленный, — пока Варотто не сел рядом.
— Что с тобой? О чём думаешь?
Медленно Маттиас поднял голову и с болью посмотрел на него.
— Я думал, что благодаря своему прошлому знаю все формы человеческого безумия. Все мотивы. Все искажения. Но за
