ней так никого и не подселили, и поэтому Аня, фактически платившая за аренду одной комнаты, могла свободно находиться во всей квартире. Бывало, она гуляла по пустым незаселенным комнатам, в которых еще сохранилась мебель от прошлых жильцов, и думала о том, где же эти люди сейчас. В старом сундуке, забытом в самом углу одной из спален, Анна нашла все их личные вещи, по всей видимости, спрятанные там новой хозяйкой гостиницы, которая слишком торопилась при уборке комнат. В сундуке, который оказалось не так уж и сложно вскрыть, на самом дне лежало не так уж и много предметов — забытая расческа, потемневшее зеркальце, рамка с семейной фотографией, кукла и пара рулонов хорошей, но уже съеденной местами молью ткани. Нередко Аня брала эту фотографию, садилась в одно из кресел или на скрипучий диван и долго-долго ее рассматривала. Где они сейчас? Как проводили свои дни в этой квартире? Может, они каждый вечер раздвигали тот большой стол, который стоял в ее комнате, накрывали его новой белой скатертью и садились все вместе ужинать, попеременно рассказывая о том, как прошел их день? Или, может, ссорились, а дети бегали по этим комнатам и наполняли эти комнаты звонким наивным смехом? Живы ли вообще эти люди с фотографии и вернутся ли когда-нибудь в свой дом?
Большую часть времени Анна все же проводила в гостинице, скорее для себя придумав отговорку, что так она быстрее найдет мужа. Правда, еще для вида или, скорее, для отвода глаз она пару раз в неделю все же ходила на почту. Девушке на входе, которая всегда провожала и встречала ее с дежурной улыбкой, Анна при этом говорила:
— Пойду на почту. Напишу мужу о том, где меня искать.
А когда она возвращалась оттуда без письма, то, пожимая плечами на немой вопрос девушки, отвечала:
— Похоже, что фронтовая почта с каждым днем работает все хуже. От него снова нет никаких вестей.
Ее молчаливая, но улыбчивая собеседница в свою очередь провожала ее взглядом, а после снова садилась на свое место. Порой эту девушку сменяла другая, сильно на нее похожая и с каким-то вымученным взглядом.
Еще Анна часто ходила за продуктами и готовила. После того как Алексей вручил ей целый стакан соли, девушка решила попробовать себя в готовке. Она и до этого готовила — особенно перед ее отъездом в эту гостиницу, потому что она почему-то боялась, что Виктор Крылов и Иван Соловьев будут ходить голодными и не будут в состоянии даже прокормить себя. И все же это была та еда, готовке которой Аню научили в родном селе. Она же хотела научиться чему-то новому. Поэтому она часто выходила на улицу за продуктами. Их было не так много в только что освобожденном городе, но все же девушка еще нашла кулинарную книгу, которую купила недалеко от гостиницы у женщины, торговавшей практически у самой дороги. Выяснилось, что она готовилась к новой жизни и хотела продать все, что могла, чтобы начать жизнь с чистого листа. Так что рядом с книгой еще стоял золоченый подсвечник, несколько томиков произведений Льва Николаевича Толстого, старая скатерть, мужские ботинки и практически целый столовый сервиз. Все это добро Анна не взяла с собой, да ей этого и не нужно было — она не была барахольщицей, не собирала красивые вещи и вообще, если честно, давно уже отказалась от красоты. Пока она была два года в партизанских отрядах и жила в лесах, оказалось, что все женские вещи, к которым она привыкла еще в юности, — красивые платья, макияж, бигуди, заколки и многое другое, совсем не нужны в военных условиях. Только сейчас, пока Аня строила из себя домохозяйку и жену военного, ждущую письмо, девушка постепенно вспоминала о своей красоте и о том, как правильно ее представлять.
В общем, взяв кулинарную книгу, каждый вечер она просматривала ее и кое-что готовила.
Что же касается слежки за инженером, который, судя по самым разным звукам от жужжащей пилы до стучащего молотка, действительно мог заниматься чем-то странным, то Анна неустанно продолжала за ним наблюдать. Сначала она думала как можно чаще с ним сталкиваться, чтобы сыграть роль бдительной соседки, которой совершенно нечего делать и которая занимает свое время тем, что смотрит за каждым человеком вокруг себя. Но эта идея быстро потеряла какой-либо смысл, потому что сколько бы она ни пыталась достучаться снова до Алексея, он никогда не открывал ей дверь, хотя, по идее, в это время должен был быть дома. Но было одно обстоятельство, которое крайне интересовало девушку, — трижды в неделю к Алексею приходил некий мужчина.
Этот мужчина, имя которого Анна узнала не сразу, был высок, в отличие от Алексея, широкоплеч и всегда держался ровно. Голос у него — низкий, почти глухой, был похож больше на эхо, чем на речь человека. Он приходил к Алексею поздно ночью, когда в главном коридоре отключали свет, и трижды, за пару минут до полуночи, стучался в его дверь. Тот практически сразу открывал ему.
К сожалению, в коридоре в этот момент было настолько темно, что Анна, как ни старалась, никогда не видела, что они делают. Но в один из вечеров, или, точнее, ночей, она услышала весьма занятный диалог.
— Вот, передашь это, — произнес ночной гость. Судя по шуршанию, Аня подумала, что это какой-то тяжелый сверток. — Только не вздумай вскрывать — здесь печать, которая свидетельствует о том, что пакет не вскрывали и не трогали посторонние.
— Что это? — ответил Алексей, и девушка увидела в глазок, как он попытался заглянуть в глаза гостю.
— Любопытной Варваре, — начал тот, — на базаре нос оторвал.
— Оторвали, — поправил его Алексей. — У тебя плохо с нашими поговорками, не советую их использовать.
— Какая разница?
— И кому мне это передать? — продолжил инженер. — Хранить у себя?
— Нет, — немного погодя и как-то строго ответил его посетитель. — Завтра вечером пойдешь на С… Соболева и передашь пакет. Человек в назначенном месте будет ждать тебя.
— Что это за человек? И где он будет меня ждать? — не унимался Алексей.
— Завтра все узнаешь, — ответил его собеседник совсем тихо. — Не позднее чем завтра нужно это передать. Дело важное.
— Насколько?
— Очень, — здесь гость сделал паузу, — важное.
— Неужели вы все-таки решили? И ты дал добро? Но когда же?
Анна, затаившись, ждала, когда узнает еще что-то, но ничего больше не услышала.
Через пару минут они и вовсе разошлись — тяжелые шаги послышались сначала в конце коридора, а после и на лестничной площадке,
