а Барт обратился в полицию. И он написал то, что счел нужным написать. Я же рассказал мисс Морстен только то, что знал из личного опыта и со слов своего отца.
– С вашего позволения, мистер Шолто, я всё же вернусь к этому заявлению. Создается впечатление, что оно было написано с единственной целью. Предоставить полиции это самое описание внешности, которое, кстати, никто больше не подтвердил. В Норвуде не нашлось никого, кто бы видел человека с протезом.
– Возможно, вы плохо искали. И вы забываете…
– Если вы собираетесь вновь сослаться на майора Шолто, замечу, что о страхах вашего отца нам известно только с ваших слов, а не от него самого.
– Понимаю. Стоило заранее приготовиться к тому, как пройдет наша беседа – в оскорбительных намеках…
– Она практически подошла к концу. Мне осталось сообщить вам совсем немного. Это заявление, безусловно, ловкий и остроумный ход. При условии, конечно, что сообщник согласится подыграть. И он согласился. На беду себе. Но и вам это не принесло счастья.
– Вы все-таки полагаете, что эту чертову жалобу написал я? Уймитесь уже наконец или хотя бы объясните, зачем это мне!
– Вы не устояли перед искушением всех одурачить. И я уже признал достоинство этой идеи. Но вам следовало просчитать последствия. На вашем месте я бы не стал так рисковать.
– Ума не приложу, о чем вы, – твердит он свое, но больше по инерции. Голос его глохнет, становится жестким, но нечетким, а взгляд не отрывается от бумаг на столе. Похоже, он понял. В первый раз еще тогда, возле норвудского участка, когда, на удивление Симмондса, наш разговор так внезапно завершился.
– В ходе обыска в кабинете инспектор Джонс больше сосредоточился на следах и прочих деталях, касающихся способа проникновения и убийства, так что в личных бумагах покойного особенно не рылись. Но я не сомневаюсь, что вы предусмотрели это и никаких документов, заполненных рукой Бартоломью, мы не найдем. Как и бумаг Тадеуша Шолто в его доме в Лондоне. Поэтому всё, что я разложил перед вами, бесценно, без него мы, возможно, никогда бы не докопались до истины. Можете убедиться, что всё остальное, – я пододвинул ближе оставшиеся листки, – написано Тадеушем Шолто, то есть вами, не так ли? Вот письмо, которым вы вызвали к себе мисс Морстен, а это подписанные вами конверты, в которых вы же посылали ей жемчужины. И, что самое важное, как видите, почерк письма практически идентичен почерку, которым подписаны конверты, но заметно отличается от почерка заявления. Всё логично, не так ли? Братья, пусть и близнецы, – это всё же два разных человека, и различия почерков неизбежны, так как индивидуальные особенности письма обусловлены характером, а не физиологией. А ваш характер, по общему мнению, в корне отличался от характера Бартоломью.
Шолто молчит. Намек, который я себе позволил еще во время нашей перепалки, пока два кэба стояли рядом на пустынной загородной дороге, уже тогда подействовал на него, но этот человек до конца использует все шансы и верит в удачу. Поразмыслив, он, возможно, принял мои слова за эксцентричную блажь и воспрял духом. Но теперь всё слишком прозрачно. Я продолжаю.
– Мистер Шолто, всё просто: часть из этого принадлежит вам, а другая – вашему брату. Я потому и не называю имен – ни вашего, ни жертвы, – потому что хочу установить, кто вы такой. И что здесь ваше. Поэтому и хочу получить наконец от вас заявление, где вы во всех красках опишете мое возмутительное поведение. Нужно же мне увидеть вашу руку. Однажды вы уже передумали. В Норвуде, помните? Вы тогда тоже собирались подать жалобу, но почему-то не стали. – Я вновь взял в руки заявление Бартоломью. – Вот эта бумага и вспугнула вас тогда. Ее при вас запросил доктор Сэйбр. Так будете писать?
Нет, он не станет этого делать. С назойливостью полиции он смирился как с неизбежным злом, а в остальном его всё устраивает. А если я попрошу оставить такой автограф специально для меня в знак дружеского расположения? Шолто улыбается, так как способен оценить шутку даже в безнадежном положении. Пусть инспектор не сомневается – его расположение к нему самое дружеское. Оно столь горячее, что он готов задушить инспектора в своих объятиях. Но всё равно он не будет писать. Потому что это означает поражение, а капитулировать не в его правилах. И еще потому, что осознание не всегда означает приятие. Ему до сих пор не верится, что он попался так невозможно глупо. Легенда о калеке казалась такой заманчивой еще и оттого, что являлась собственным изобретением и не была лишена остроумия, и он не устоял. Что может быть обиднее единственной ошибки? Только бережливость Мэри Морстен. Эта ее привычка хранить даже самые скромные бумажки погубила его окончательно, хотя, возможно, мы обошлись бы и без помощи мисс Морстен, если б кто-нибудь из знакомых Тадеуша отыскал и предоставил бы нам что-нибудь подобное. В любом случае, не будь у нас обоих образцов, уверен, мой собеседник с присущей ему находчивостью выкрутился бы и как-то объяснил отличие своего почерка от всего, что осталось написанного рукой несчастного Тадеуша Шолто, сославшись на что угодно – психическое истощение, горе от утраты близкого человека, помешательство при виде сокровищ и смерти… Но как объяснить разительное сходство того же почерка с другой рукой, если ее обладатель уже в могиле?
Впереди хитреца ожидала процедура вступления в наследство. Ему пришлось бы заполнить массу документов. Никто бы не обратил внимания. Никто, в том числе и мы. Возможно, каким-то чудом это проглядели бы и в Норвуде, если б Сэйбр спрятал выданное ему заявление Шолто, не взглянув на него, а сам Шолто написал бы свой протест против эксгумации тела брата позже, чтобы обе бумаги не оказались ненароком одновременно под чьим-нибудь взглядом. Но он благоразумно решил не рисковать. А сейчас… Конечно, никто не может заставить его это сделать, но как долго можно продержаться таким образом? Отказ от экспертизы фактически означает признание вины.
Дверь отворяется. Теперь уже Бартнелл навещает меня. Я не пытаюсь угадать, как продвигаются его дела со Смитом. Специально для него, чтобы всё стало ясно без долгих объяснений, я задаю последний вопрос:
– Итак, мистер Шолто: ваше полное имя?
Сузившиеся глаза шефа приходится видеть нечасто – обычно он их таращит. Видимо, это следствие исключительной ситуации. Полное значит подлинное, потому что фамилия не составляет тайны.
– Меня зовут… – откашлявшись, он продолжает увереннее, словно речь идет о выплывшей на свет шутке, простительной за давностью: – Бартоломью Джозеф Шолто.
