с него, боюсь, взять не сумели. И что ж теперь со всем этим делать?
– Согласен, тут вы здорово рассчитали. Не зря ездили к Смиту. Одно только правдиво в вашем рассказе – договор вы действительно уничтожили там же, у него, от греха подальше. Но не учли, что мы найдем Паллистера.
– Что даст ваш Паллистер?! – подскакивает он. – У вас нет главного – свидетелей моих встреч со Смоллом. Нет ничего, что указывало бы на мою связь с ним. Так что к сему часу он – убийца моего брата. А то, что они со Смитом вцепились в глотки друг другу, меня не касается!
Время идет, а признания так и нет. Шолто не желает слышать об уликах. Даже после того, как вскрылась его личина, ему всё равно, кто и что об этом думает. Я же, напротив, пытаюсь поставить себя на место присяжных и прикидываю расклады, с которыми придется столкнуться в Олд-Бэйли. Улики косвенные, но их предостаточно и в целом они создают весьма непривлекательную картину для убийц, но всё же признание – венец работы следствия, к которому следует стремиться до последнего.
Похоже, придется вызвать миссис Смит, чтобы она убедила мужа прекратить запирательство. Хотя бы ради Томаса Смита, которому нет и двадцати. О спасении старшего речи не идет. Мордекая, как и Шолто, тянут на дно сокровища, но в этом аспекте Бартоломью чуть полегче. Если Смит попался с ними лично, братоубийца спасается тем, что свидетельство о его ночных похождениях с мешком добыто слишком скользким путем. Настолько скользким, что я всё еще откладываю момент, надеясь обойтись без обсуждения этой темы. Похоже, надежды эти напрасны. Что ж, в конце концов, договоренность с Мак-Мурдо получена. Я даже успел бегло просмотреть, что они с Симмондсом набросали в качестве черновика. Если привратник согласился разговориться к нашей выгоде, то Холмсу, наоборот, удалось заткнуть рот. После таких дипломатических успехов глупо топтаться на полпути. Надо дожимать этого нахала, пока его воля балансирует на краю пропасти, имя которой – очевидность. Он слишком умен для такой тактики: в его голове, можно не сомневаться, идет непрерывный подсчет шансов, математически точный и безжалостный для иллюзий. Осознание того, как плачевно положение, подтачивает его силы, но и у меня их почти не осталось. В окно вовсю светит солнце, обещая прекрасный новый день, а тут всё никак не закончится прежний, даже два, связанные прошлой ночью, такою же изматывающей, как эта. Я разбит не меньше Шолто и готов на всё, только бы это поскорее закончилось.
Я заявляю ему о свидетеле, заставшем его в парке за работой землекопа несколько часов назад. Он мгновенно угадывает:
– Неужели Мак-Мурдо?
– Он самый.
– И что, даст показания?
– Уже выразил согласие.
– Я хочу услышать подтверждение этому. Давайте его сюда.
– Вы не хуже меня знаете, что сейчас такой возможности нет. Как честный слуга, он остался сторожить ваше имущество в Норвуде.
– Можете не рассказывать мне, зачем этот шпион остался там и чья в этом заслуга. Рассчитывали отложить на потом, когда я сдамся? Не выйдет! – Победоносно складывает он руки на груди, откидываясь на спинку стула. – Не вымолвлю ни слова, пока вы не предоставите мне возможность услышать моего честного слугу. Я хочу посмотреть в его честные глаза. И это я еще не сказал своего слова насчет ваших лазутчиков, что крутились под моими окнами. Думаю, у вас есть еще шанс, что всё останется между нами, но только если вы постараетесь уговорить меня не распространяться об этом. В противном случае, инспектор, вы – самоубийца, если пожелаете выйти с таким багажом в суд.
– Поверьте, если это будет моим последним доводом для доказательства вашей вины, я, пожалуй, рискну.
– Крайне неразумно.
– Возможно, но вы мне страшно надоели. Кроме того, я уверен, что собранных сведений достаточно, чтобы решить дело без этой меры.
Злость вынуждает меня пустить в ход этот последний блеф. Ибо я вовсе не ощущаю в себе готовности ради чего бы то ни было попасть под суд и быть изгнанным из полиции. Это похоже на пьяное бахвальство. Кто спросит за невыполненное обещание, если оно дано преступнику!
Он молча смотрит мне в глаза, пытаясь рассмотреть в них, сравнима ли моя решимость с его жаждой жизни, но его затравленный взгляд выдает, как изнурила его эта вечная близость бездны. Не зная, насколько мой вид убедителен, я, дабы его отвлечь, предпочитаю не молчать. В ход идет всё без остатка. Да будет благословенна миссис Смит! Мой долг как можно беззастенчивее использовать не только ее веру в людей, но и само ее имя, сделавшееся проклятием для подельников.
– Вы держитесь, пока молчит Смит. Вам это понятно не хуже меня. Как и то, что у нас полно времени. Судьба его безнадежна, но ему есть что выторговывать. У него сын. Говорят, любимый. Так что ему придется прислушаться к мнению жены.
– Думаете, уговорит? Даже если так, вопрос в том, есть ли ему что сказать.
– Найдется, не сомневаюсь. Такой человек не пошел бы на столь рискованное предприятие, не узнав от вас всей его сути. От него-то мы и получим вашу связь со Смоллом. Даже если не удастся доказать, что Тадеуша убили именно вы, вам придется пройти по делу организатором преступления. Прошу простить меня, если это прозвучит грубо, но упрямство скорее приближает вас к виселице, нежели отдаляет от нее. Признание – последний шанс.
Понятнее и убедительнее разъяснить ситуацию я уже не смогу. Шолто просит час на раздумья. Бодание шефа со Смитом видеть невыносимо, поэтому выдавшуюся паузу я решаю использовать иначе и спускаюсь позаимствовать свежести у октябрьского ветра. Через двадцать минут Симмондс окликает меня из окна. Бартоломью не стал выжидать всё предоставленное ему время и сдался. Полностью.
Глава двадцать девятая. Безумный блеск
Из дневника доктора Уотсона
Норвудский участок оказался то ли аскетически суровым домом из портлендского камня времен Тюдоров, то ли помпезной постройкой ганноверской эпохи, то ли невзрачным викторианским строением… Рассмотреть, чем именно он оказался, мешала темнота, так досаждавшая мне в Пондишери-Лодж. Вереница полицейских, возглавляемая Лестрейдом, сразу же прошла через короткий дворик и скрылась внутри дома, так что, когда мы присоединились к ним, инспектор, в сознании которого господствующее положение всегда тесно увязывалось с развязностью, успел уже развалиться на стуле, откуда взирал на нас откровенно насмешливо.
– Ну что ж, Холмс, даже не знаю, что и сказать, – начал он, изображая раздумье в условиях непростого выбора, хотя за милю было видно, что выдавшееся в
