упоминалась «интимность» и «дурная шутка», но Леа была абсолютно права: невозможно понять, что именно под этим подразумевалось.
— О, черт! — воскликнула Леа. — Смотри!
Под этим документом лежало не меньше десятка других протоколов бесед, датированных этим же годом. Упоминались травля, издевательства, агрессия.
— Выходит, Брока подвергался травле на протяжении всего учебного года. И даже если эти отчеты не совсем ясны, не могу не связать их со свидетельством классного надзирателя о фотографиях голого подростка, которые переходили из рук в руки.
— Точно, Леа! Думаю, нам пора хорошенько потрясти нашу подругу Терезу.
***
У Луизы снова возникло чувство, что она идет по священному месту, пропитанному историей. Широкая парадная лестница со слегка продавленными тысячами ног каменными ступенями, богато украшенные ниши над окнами, проемы в стене, где все еще стояли статуэтки святых, высокие сводчатые потолки, усиливающие эхо шагов… Каждая деталь притягивала взгляд или слух и повышала престиж заведения. Она задалась вопросом: осознают ли школьники, проводящие годы в этих старинных стенах, как им повезло, или они растут в мире, где красота является обязательным условием удручающей обыденности? После нескольких минут поиска жандармы обнаружили секретаршу в комнате отдыха. Стоя перед высоким окном и устремив взгляд в гущу обширного парка, она медленно помешивала дымящийся в чашке чай из пакетика.
— Добрый день, мадам Маньес.
Тереза вздрогнула и обернулась.
— А! Так вы вернулись?
— К несчастью для вас, — пошутила Луиза.
Секретарша бросила на нее иронический взгляд из-под очков и выжидательно замолчала.
— Мы хотели бы, чтобы вы взглянули вот на это, — объяснила Леа, протягивая ей досье Брока, открытое на странице, которая их интересовала.
Маньес поставила чашку на стол и села на стул, выпрямив спину и скрестив ноги. Она с невозмутимым видом пробежала глазами отчеты, закрыла досье и снова взяла чашку с чаем. Подув на дымящийся напиток, она сделала маленький глоток.
— Что вы хотите от меня услышать? — спросила секретарша, шумно вздохнув. — Мы находимся в заведении, которое принимает молодежь, а подростки часто жестоки друг с другом. Одни находят свое место, другие нет. Я не говорю, что эта реальность хороша, но это реальность. И здесь, и везде, увы.
Луиза почувствовала, что уже готова возмутиться, но Леа опередила ее:
— Подождите! Это все, что вы думаете по поводу прочитанного?
— Я не работаю заведующей учебной части, мадам. Я секретарь директора. Довольно того, что я делюсь с вами тем, чему научил меня тридцатисемилетний опыт работы в лицее: такое случается как в школьных заведениях, так и в жизни вне этих стен: есть ведущие, есть ведомые, а есть жертвы. Говоря о них прямо, становлюсь ли я монстром? Я так не думаю. А теперь, если вас интересуют меры по борьбе со школьной травлей, сожалею, но вы обратились не по адресу.
— Принято к сведению, — сухо ответила Леа. — Но прежде чем мы обратимся по адресу, можете сказать, помните ли вы этого подростка, Тибо Брока?
Маньес взглянула на фотографию и медленно покачала головой.
— Извините, но — нет.
— Госпожа Кавалье, заведующая учебной частью, по-прежнему здесь работает?
— Она пробыла здесь только три или четыре года, а потом вернулась к себе на родину в Бретань. Но это старая информация, и я не знаю, где теперь служит Магали.
— Хорошо. Мы найдем ее, будьте уверены, — заключила Луиза, поворачиваясь к ней спиной.
Они вышли в коридор, и Леа дала себе волю:
— Эта женщина — сущий дракон!
— Если бы только дракон, — заметила Луиза.
— Что ты хочешь сказать?
— Тереза Маньес — всего лишь симптом того, что в школе существует системный сбой. Я сильно опасаюсь, что в Богоматери Всех Скорбящих вообще не обращают внимания на проблему коллективной травли. Здесь воспитывают элиту завтрашнего дня, Леа! Спортсмены высшего уровня, высеченные из мрамора, с устойчивой психикой, готовой к любым испытаниям, будущие лидеры и управленческие кадры. Не удивлюсь, если здесь ведутся разговоры о том, что для успешной карьеры нужно воспитывать в себе больше жесткости!
— А родители молчат?
— Ты говоришь о родителях, которые выбрали для своих детей этот лицей. За редким исключением, они сами являются частью элиты и обучались в подобных заведениях.
***
Дожди, прошедшие накануне, затопили весь парк, и растения все еще роняли капли на лужайки и аллеи. Луиза блуждала между деревьями. Ее «конверсы» и низ джинсов промокли. На ближайшие дни она сделает выбор в пользу непромокаемой обуви. Вскоре она вышла на поляну, и перед ней снова возникло аббатство — каменная корона, удерживаемая от разрушения ползучими растениями. Жандарм с восхищением осмотрела его, а затем решила продолжить свою вылазку вглубь парка, в сторону школьных корпусов. Через пять минут она оказалась у первого, в котором, судя по вывеске, располагался интернат: это было длинное строгое здание в три этажа с фасадом, отделанным деревянной дранкой. Позади интерната, чуть дальше, она увидела овальный спортивный зал. Прозрачный туннель соединял его со стеклянным куполом, под которым находился большой плавательный бассейн. Жандарм остановилась у стеклянной стены и долго наблюдала за будущими чемпионами, с адской скоростью наматывающими километры из одного конца бассейна в другой. Вокруг бассейна ходили несколько тренеров, давая указания пловцам или измеряя с секундомером в руке скорость выполнения упражнений. На мгновение жандарм представила себе Клару — неотразимую и перспективную молодую девушку, которую ждало блестящее будущее: двадцать лет назад она ступала по этому же полу из белых и голубых плиток и жеманничала в купальнике перед молодым учителем физкультуры, которым тогда был Шабан. Ее постоянно окружали атлеты — красавцы, один талантливей другого, и, прежде всего, ее ровесники. Так почему же ее влечение к Шабану не ограничилось обычной подростковой влюбленностью? Откуда у юной девушки такая идея-фикс, доходящая до преследования?
Звонок телефона вырвал ее из размышлений. Магали Кавалье, завуч лицея, наконец-то отреагировала на ее сообщение.
— Майор Комон, — ответила она в трубку. — Спасибо, что позвонили.
У Кавалье был высокий, немного пронзительный голос, но интонация выражала дружелюбие, что говорило о нормальной человеческой отзывчивости. Луиза кратко изложила причины своего звонка, и реакция завуча не заставила себя ждать:
— Я пробыла в Богоматери Всех Скорбящих только три года, но прекрасно помню Тибо Брока, — взволнованно начала она. — Этот юноша явно подвергался травле, и, судя по тем сведениям, которые мне с трудом удалось собрать, ему пришлось нелегко.
Прижав телефон к уху, Луиза поспешно
