есть. Я открою окно.
Когда через несколько минут Фиби вернулась к машине Анатоля и открыла пассажирскую дверь, она обнаружила, что ее место заняли ириски. Она взяла пачку и кинула ее Анатолю на колени.
– Я все, – сказала она, плюхаясь в кресло.
Анатоль сидел с открытой дверью, вывалив длинные ноги на тротуар. Его лодыжки начинали мокнуть.
– Ты смогла ее найти? Даже без надгробного камня?
– Да. – Фиби вытерла руки о влажные бедра. – Это до сих пор самая свежая могила. Последняя в дальнем ряду.
– Наверное, сейчас низкий сезон для смерти. Думаю, на праздники это хорошо. – Анатоль усмехнулся и протянул руку. В его ладони лежали маленькие пули. – Я тут подумал, а почему бы нам не съездить куда-нибудь и не пострелять в воздух, как я говорил? Извести несколько штучек?
– А остальные уже не должны быть дома?
– Они могут подождать. Я оставил дверь открытой.
Фиби покачала головой.
– Мы только что проехали полицейскую машину.
– Я знаю одно уединенное место. Небольшой частный лесок. Мы пробудем там совсем недолго, так что полиция не успеет нас обнаружить.
– А что, если обнаружит? Я учительница, Анатоль! Я не имею права совершать ничего незаконного!
– По две пули каждый, Фиби.
Фиби никогда не видела пули так близко; ей они показались похожими на зародыши грибов или примитивные шахматные фигурки. Она взяла одну и внимательно рассмотрела.
– Не хочу, Анатоль, – твердо сказала она. – Тебе нужно убрать этот пистолет подальше, пока никто не пострадал. Будь это книга, то на нем бы история и закончилась – теперь, когда ты мне его показал. Ружье в первом акте обязательно должно выстрелить в третьем.
Анатоль снова усмехнулся.
– Значит, нам повезло, что это реальность, да?
Понедельник 31 мая 1999 года
Живописный маршрут (продолжение)
Но ответ на вопрос Яники был отрицательным.
Она не убила Анатоля.
Он резко вздохнул и оторвал голову от руля. Наполовину натянутый ремень затормозил его тело ровно настолько, чтобы спасти жизнь.
– Анатоль? – Яника отдернула руку от его спины, будто обожглась. Она понимала, что сейчас ее шанс убежать. Но на секунду остановилась, скованная виной. – Ты сильно ранен?
Анатоль повернулся к ней, с трудом держа глаза открытыми. Его нос был разбит. Губы рассечены. По его подбородку стекала борода из крови. Каштан склонился над поломанной машиной, отбрасывая на них тень.
– Зачем ты это сделала? – Голос Анатоля был тихий, едва слышный за захлебывающимся двигателем. – У меня же день рождения.
– Твой день рождения был вчера. И ты убийца, Анатоль. У меня не было выбора. Ты вез меня куда-то в непонятное место. Против моей воли.
– Но я не хотел сделать ничего плохого.
– Но зачем тогда лес?
Анатоль говорил, пуская кровавые пузыри.
– Не чтобы убить тебя, Яника. Чтобы признаться.
Яника повернулась к нему спиной. Она смотрела, как медленно меняется небо: облака в облаках в облаках в облаках. Вдалеке завис воздушный шар. Она сделала сознательное усилие, чтобы успокоить дыхание.
– Значит, это правда? Ты убийца?
Анатоль достал антикварный револьвер из узкого отделения в двери. Он держал его здоровой правой рукой и направлял Янике в затылок. Она его не видела.
– Да. Это правда.
Анатоль нажал на спусковой крючок. Последовал короткий, кровавый взрыв. А потом тело Яники со стуком упало.
НАЙДЕННАЯ ЗАПИСКА, ПОРВАННАЯ НА НЕСКОЛЬКО ЧАСТЕЙ
Дорогие друзья,
Я не убийца. Я хочу для всех это прояснить.
Вы не должны верить всему, что вам говорят.
Часть вторая
Убийство
Ночь воскресенья 30 мая 1999 года
Лунная миссия
Дин приехал в этот дом с надеждой; покинет он его в ужасе, в ночь на понедельник.
– Я понимаю, что сегодня твой день рождения, – сказал он. – Но это ничего не меняет, Анатоль. – Дин посмотрел на свою руку. Она свернулась, как моллюск, у него на коленях. Он наблюдал, как она превращается в кулак. Неубедительный кулак – скорее похожий на вопросительный знак, чем на полноценную точку. А потом рука начала дергать за ниточку его брюк. Поймав себя на этом, Дин скрестил руки. – Я больше не собираюсь врать.
– Я не прошу тебя врать, – угрюмо сказал Анатоль. – Я просто не хочу обсуждать это сейчас. Не на свой день рождения. Мне сегодня тридцать, Дин.
Десять минут назад начался дождь. Двое мужчин сидели в приземистом кабриолете Анатоля, припаркованном в лесу; двигатель был отключен, а двери широко открыты. От почвы под их ногами поднимался запах сырости; зачинающийся дождь капал на тыльную сторону ладони Дина, пока она сжималась и разжималась.
– Я знаю, – сказал Дин. – Я не прошу тебя это обсуждать. Тут нечего обсуждать.
– Тогда почему мы говорим об этом?
– Потому что я хочу, чтобы ты согласился со мной. Здесь нечего обсуждать. Я не буду помогать тебе скрыть убийство.
Анатоль проверил часы: одиннадцать пятьдесят четыре.
– Всего шесть минут, Дин. До полуночи осталось триста шестьдесят секунд. Тогда уже будет не мой день рождения. И мы сможем поговорить.
– Что ты скажешь через шесть минут, чего не можешь сказать сейчас?
– Узнаешь через шесть минут.
Полная луна пробивалась сквозь облака. Дождь рисовал пунктирные линии на ее пятнистой поверхности. Дин захлопнул за собой дверь.
– Рано или поздно тебе придется столкнуться с последствиями своих поступков.
Анатоль усмехнулся; на секунду его лицо показалось таким же огромным, как луна.
– Теперь моя жизнь – одни сплошные последствия, Дин. Они загнали меня в угол. Я как будто проигрываю партию в шахматы. Этот пошел вбок. А этот перепрыгнул. Последствия – как капли дождя. А я стою на улице в грозу.
Анатоль подставил руку дождю, чтобы проиллюстрировать свою мысль. Вода стекала по его запястью и капала на землю.
– Я хочу поменяться местами, – сказал он.
Дин растерялся.
– Зачем?
– Потому что я больше тебя. И на пассажирском месте больше пространства для ног. Там не мешается руль.
– Почему ты так несерьезно к этому относишься? – Дин смотрел прямо перед собой, наблюдая, как дождь чертит созвездия на ветровом стекле. – Ты, наверное, думаешь, что я этого не сделаю, да? Но это просто телефонный звонок.
– Осталось четыре минуты. Потом мы можем поговорить.
Адреналин всегда подводил Дина. Он цеплялся за ручку двери, едва заметно трясся и уже ощущал головокружение.
– Ты знаешь, что я подставлю себя, если скажу правду сейчас. Но должен же быть какой-то льготный период, да? Месяц или два, в течение которых я могу заявить, что просто растерялся. Был слишком ошеломлен. Шокирован.
– Почему бы тебе не пересесть? – сказал Анатоль. – Я сяду в пассажирское кресло. А потом
