Другая Эмили - Дин Кунц

Когда дом отапливался и охлаждался, возможно, сюда, вниз, всё же поступал свежий воздух. Но теперь здесь стоял сырой запах и затхлость плесени.

Прежде чем идти дальше, Дэвид вернулся к лестнице и посмотрел на открытую дверь наверху. Его психологическая уязвимость подталкивала и к ощущению физической угрозы.

Но кем бы он ни был, Стюарт Улрик — не тот серийный убийца, который почти двадцать лет властвовал над этим царством.

К тому же Дэвид перевёл ему за эту экскурсию две тысячи двести долларов и не раз разговаривал с ним по телефону. Если бы Дэвид исчез, остался бы след.

Бояться, что Улрик его здесь запрёт, не было никакого смысла. То беспокойство, клаустрофобия, которые он испытывал, были вызваны не риском для него самого, а сочувствием к женщинам, погибшим здесь, — и страхом, что Эмили Карлино могла очнуться в этой приёмной со сладковатым привкусом хлороформа на языке, под жалостливым, голодным, медово-карим взглядом Ронни Ли Джессапа.

Семь комнат, которые Джессап пристроил к исходным четырём, соединялись не одним прямым коридором, а путаницей узких проходов, задуманной так, чтобы погони были азартнее, а охота — напряжённее. Эта хитрая планировка мешала Дэвиду понять, не возвращается ли он в уже осмотренную часть. Он вытащил из бумажника две однодолларовые купюры, разорвал их и бросал на пол маленькие клочки — как Гензель в жутком поиске Гретель.

Розовые лампочки были повсюду. Видимо, по вкусу Джессапа, его голая добыча выглядела наиболее соблазнительно именно в розовом свете.

Лабиринт, как утверждал Джессап, поддерживали в безупречной чистоте, пока он играл здесь в свои игры. Теперь на некоторых листах гипсокартона проступали водяные пятна. Местами плесень разрасталась фрактальными узорами — в этом будуарном свете она казалась угольно-чёрной, — или оплетала стену рисунком, похожим на варикозные вены.

Убрали не только кровати и прочую мебель, но и любые инструменты или чудовищные приспособления, которые усиливали наслаждение Джессапа, когда он распоряжался своими пленницами. За это Дэвид был благодарен.

По словам Джессапа, пять камер, где держали пленниц, и зал мумий были снабжены дверями, а в пять «игровых комнат» вели открытые арки. Даже если двери принесли Улрику хорошие деньги, он продал лишь пять из шести: Дэвид наткнулся на одну, всё ещё висевшую на петлях.

За порогом было пространство примерно семнадцать футов на семнадцать — и оно выглядело более продуманным, чем остальные комнаты. На стенах горели бра с белым светом. Углы были не прямыми, а скруглёнными. В центре куполообразного десятифутового потолка Джессап вмуровал керамическую плитку с нарисованным глазом и ярко-синим зрачком.

Скругления и неглубокий купол создавали акустику, не похожую на ту, что была в других комнатах. Шаги Дэвида звучали гулко и отдавались эхом по изогнутым поверхностям.

Три стены были из окрашенных бетонных блоков, но задняя стена, казалось, была сложена из шпал от пола до потолка. Вдоль всей этой стены тянулись три ряда настилов, по три настила в каждом ряду; нижний ряд начинался в футе от пола. Это были словно девять коек, вделанных в деревянную стену: сделанные из пиломатериала, но облицованные белой «формикой».

Он пару секунд не мог понять, что это такое, а потом догадался: погребальные помосты. Здесь девять мумифицированных женщин должны были храниться в своих обмотках, дожидаясь волшебного египетского оживления — любезно предоставленного доселе неизвестной воскрешающей силой электричества.

На «формике» виднелись пятна и тонкие корочки какого-то немыслимого вещества — правда, лишь тут и там, не так много, как он ожидал. Пол был чистым. В этой комнате не росла плесень — словно глаз под куполом обладал властью запрещать её произрастание.

Годами он избегал этого рукотворного ада. Сегодня он пришёл сюда лишь затем, чтобы разжечь в себе ожидание: вдруг он заметит тонкую зацепку о местонахождении ещё четырнадцати мумифицированных жертв, которых, по словам Джессапа, он спрятал в каком-то втором месте, отдельно от этого участка. Мне нужно, чтобы мои четырнадцать были спрятаны, мистер Торн, — чтобы, когда я выйду на свободу, не пришлось похищать новых девчонок. Если Эмили была среди этих четырнадцати и если её останки удалось бы опознать, её наконец можно было бы предать земле под камнем с её именем. Но зацепки не было. Будь она, её бы нашли целые батальоны правоохранителей, прочёсывавшие эти подземелья в поисках улик. Он загнал себя сюда, пытаясь отогнать отчаяние, — а вместо этого распахнул ему сердце.

18

Тихое спокойствие в самом центре разума Дэвида уступило место ледяной тревоге. Способность отрешиться от глубоко личного интереса — размышлений о судьбе Эмили — и исследовать это мерзкое место как сцену из романа начала покидать его.

Когда здесь хозяйничал такой персонаж, как Ронни Ли Джессап, подобная сцена в вымысле не развернулась бы в тишине, а была бы наполнена мучительными звуками. Дэвид, писатель с мощным воображением, теперь слышал крики порабощённых женщин: они сжимались за дверями своих камер и слушали, как Джессап нагоняет одну из них и с яростью насилует или убивает.

Внезапно покрывшись потом, он вышел из зала мумий и двинулся по узкому проходу, торопясь выбраться из этого мира в розовом свете. Ему казалось, что он уже рядом с приёмной у подножия лестницы, но до неё он не дошёл так быстро, как ожидал. Скромная площадка убийцы будто дала метастазы, превращаясь в огромный и сбивающий с толку лабиринт щупальцевидных коридоров — извивающихся, постоянно меняющихся; у его ног порхали разорванные клочки долларовых купюр, слишком ничтожные сокровища, чтобы он мог выкупить свою Гретель из рядов запелёнутых мёртвых. Он бы не удивился, если бы, завернув за угол, столкнулся лицом к лицу с громадной фигурой Ронни Ли Джессапа: прошлое стало настоящим, а воображаемые вопли пронзали бы так, словно были реальными.

Когда он наконец ворвался в приёмную, облегчение было таким, что он и сам вскрикнул. Он распахнул стальную калитку, поднялся по лестнице и протиснулся через верхнюю дверь на кухню.

Он прислонился к шкафчику, стараясь выжать из себя сжимающийся, тревожный страх, который предвкушал неминуемое зло. Ему ничего не грозило. Его захлестнула клаустрофобия подвала и способность сопереживать женщинам, которые мучились в этих глубинах. Он глубоко вдохнул носом, выдохнул ртом и, дыша размеренно, восстановил ощущение, что мир устроен упорядоченно и что хаос можно держать на расстоянии.

По часам на запястье он провёл внизу тридцать пять минут. На кухне он задержался