пахло сдобой. Значит, уже восемь утра и пора вставать.
Нон, традиционные узбекские лепешки с узорной серединкой, пекарь доставлял к завтраку. Привозил их на тележке, выкладывал на подоконник, зная, что не залежатся. Обычно хлеб забирала Фатима, но в последние дни она чувствовала себя неважно, и ее подменяла правнучка Лейла. Девушка с малых лет умела готовить, и для нее не составляло труда накрыть стол к завтраку.
Покряхтывая, Фатима сползла с железной кровати, та в ответ поскрипела пружинами. Внуки давно купили ей современную, с подъемным механизмом и ортопедическим матрасом, подарили на девяностолетие, думая, что угодили. Но Фатима, постоянно жалующаяся на боли в спине, поспала на новой кровати только одну ночь и вернулась на свою старую койку.
— Зачем себя мучить, буви? — ворчал внук, говорящий с ней по-узбекски. Другой, знающий татарский, звал «аби». Остальные члены большой семьи употребляли русское «бабуля». — Ты как будто специально усложняешь себе жизнь.
— Себе или вам?
— Нам только в радость заботиться о тебе.
— Вот и заботьтесь. А как мне доживать, со сложностями или без них, я сама разберусь.
— Но ты сама жалуешься на боли в спине, на то, как тяжело тебе вставать с кровати…
— Это мое стариковское право — жаловаться! — отмахивалась от него Фатима и упрямо лезла на свою скрипучую койку.
Этим утром она встала позже обычного. Рано ложась, она просыпалась с первым азаном. Сегодня даже не слышала призыва к молитве, хотя окно ее комнаты было распахнуто, а мечеть находилась совсем близко.
— Бабуля, завтракать будешь? — услышала она голос Лейлы.
— Не нагуляла еще аппетита, — ответила она. — Катык принеси, попью.
— Кисломолочное на голодный желудок тебе врач запретил пить.
— А мы ему не скажем.
Правнучка только головой покачала. Знала, спорить с буви бесполезно. Если ей не дать айрана, она его сама нальет и будет до конца дня укорять родственников в том, что они за ней совсем не ухаживают.
В ожидании напитка Фатима расчесывала волосы. Все еще густые, но совершенно седые, они заплетались ею в две косы. Их она скалывала на затылке, а затем покрывала голову платком.
К своему внешнему виду Фатима до сих пор относилась трепетно. Всегда не просто в чистом — в нарядном. Халаты только из натуральных тканей, обувь из мягкой кожи, штанишки яркие, по низу расшитые. Но в таком виде Фатима только в люди выходила. Если же оставалась в своей комнате, носила термобелье известной скандинавской фирмы. И зимой, и летом. Живущая в Германии внучка прислала его в подарок своему брату Рустему, но тот его отверг. Сказал, что он не балерун, чтоб в трико ходить, и запрятал в шкаф, а Фатима достала, натянула и поняла, что нашла для себя идеальную одежду на любую погоду.
— Бабуль, это белье только тепло держит, но не охлаждает, — попыталась вразумить ее Лейла.
— Будь ты права, я б от теплового удара померла, — не дала себя переубедить Фатима. И велела внучке прислать еще пару костюмов на смену.
Сегодня Фатима нарядилась. Она отлично выспалась и готова была выйти в люди.
— Так что завтрак мне накрой во дворе, — велела правнучке она. — Через полчасика спущусь.
— Отец велел передать, что уехал в автомастерскую и будет только к вечеру.
— Опять его драндулет барахлит?
— Что-то с движком.
— А я говорила, не бери ты эту рухлядь немецкую, лучше корейца возьми, их у нас сейчас собирают…
И продолжала бурчать, хотя внучки и след простыл.
…Фатима родилась не в Ташкенте, а в далеком кишлаке посреди пустыни. До сих пор это место снилось ей в кошмарах, хотя каких только ужасов она за жизнь не повидала. Семья их уехала оттуда, когда девочке было пять, но она все еще помнила, как мучительно было терпеть изнуряющий летний зной и жуткую зиму с ее ветрами и ночными заморозками. Наверное, бывали дни или даже месяцы, когда устанавливалась комфортная погода, но они забылись.
Людям, живущим в кишлаке, не хватало воды, дров, еды. До почты, медпункта, обычного магазина нужно было долго ехать на телеге, но только не в бурю, а они случались часто. Однако, несмотря на все это, почти никто не уезжал из кишлака. Только единицы, которых остальные не понимали. Отец Фатимы в том числе. Прекрасный чеканщик, он продавал свои изделия за бесценок, потому что задорого их некому было купить.
— Уедем в Ташкент, — молила его жена. — Там живет мой дядя, он поможет.
— Этот спекулянт? Помню я, как он в голодомор хлеб по цене слитка золота продавал! — То было в конце двадцатых годов, и Фатима этого не застала. — Никогда я к нему за помощью не обращусь!
— Тогда в артель вступишь, государство сейчас помогает честным труженикам.
Но отец страшился перемен, боялся большого города, особенно столичного. Так бы и осталась его семья в кишлаке, если бы не несчастье. В одну из холодных ночей, уже весенних, но все еще стылых, до смерти замерз младший братик Фатимы.
— Если не хочешь потерять еще и дочь, увози нас, — сказала мама после похорон.
И отец согласился.
Дорога до Ташкента была очень тяжелой, их телега ломалась, застревала, в одном из кишлаков их обокрали, а в другом отца побили. У мамы развилась инфекция на ноге, а у дочки не прекращалась диарея. Но все это забылось в тот миг, когда Фатима увидела Ташкент!
Они въехали в город на рассвете. Девочка выбралась из-под одеяла, сонно осмотрелась и не поверила глазам. Широкие проспекты, красивые кирпичные здания, величественные мечети с высоченными минаретами, много зелени, цветения, света… Солнце только всходило, а воздух уже был прозрачным. Небо, розовое на горизонте, голубым, а не серым или бурым.
Фатима первым делом подумала, что ей это снится. Но даже в снах она не видела ничего подобного.
— Мы в сказке? — спросила она у мамы. Та рассмеялась. Она тоже очаровалась городом. — И будем жить во дворце?
Улыбка сползла с маминого лица. Она сама еще не знала, где они будут жить, потому что от помощи дяди ее муж отказался раз и навсегда, но точно не во дворце.
— И даже не в доме, — сообщила она дочери позже, когда они смогли найти ночлег. — Нам добрые люди сарай выделили. Поживем пока в нем. А как у нас появятся денежки, мы тут же переедем.
Но в сарае они до осени ютились. И все равно Фатима была счастлива! Мама устроилась уборщицей на банно-прачечный комбинат, отец пропадал в мастерской, и она была предоставлена самой себе.
— За тобой что, никто не присматривает? — удивлялся этому мальчик из
