оставался несколько минут, а потом выходил — вот и все. Сам Майоне должен был только оставаться у двери и никого не впускать.
Он никогда не испытывал желания вместе с комиссаром первым войти на место преступления, и не сделал бы этого ни за что на свете. Бригадир Майоне, высокий крупный мужчина, который ничего не боялся и любил своего начальника, никогда не осмелился бы на такое. И этим все сказано.
Маттео Муссо, герцог ди Кампарино, лежал в дальнем конце коридора на кровати, в которой, несомненно, скоро должен был умереть, и слушал тишину, которую нарушало только его хриплое дыхание. Слишком тихо для воскресенья, это ненормально. Из-за закрытых ставней должны были бы долетать смех детей, играющих на площади, голоса кумушек, которые сплетничают, выходя из церкви после мессы, крики продавцов «забавы» — смеси орехов, фундука и семян люпина, которую ставят на стол после завтрака.
Короче говоря, он должен был слышать шум жизни — той жизни, которая уходила из него. А вместо звуков — эта тишина.
И разумеется, он был один. Но к одиночеству он привык. К нему никто не приходил, кроме медсестры, которая два раза в день делала ему бесполезные уколы. Как будто смерть можно остановить, а не всего лишь немного замедлить ее приближение.
Какая тишина! — подумал Маттео. Это тишина смерти. Может быть, смерть вошла в этот дом раньше срока. Может быть, она вошла в другую дверь — в ту, где ее никто не ждал.
Продолжая хрипеть, старый герцог бесстыдно улыбнулся.
6
За дверью комиссар увидел настоящую комнату, хотя экономка и назвала ее прихожей. Здесь царил полумрак: ставни на окнах были закрыты, словно кто-то хотел, чтобы хозяйке дома лучше спалось. Но та, чья фигура была смутно видна на диване, не спала.
Ричарди закрыл за собой дверь и подошел ближе. Он видел контуры кресел, письменного стола и висевших на стенах картин, чувствовал под ногами мягкий ковер. И различал запахи. Воздух был наполнен нежным ароматом лаванды: так пахнет идеально чистый дом. Но был и запах бездымного пороха. В этой комнате стреляли. Возможно, выстрел был всего один: этот запах не заглушал остальные. И еще Ричарди чувствовал характерный запах свернувшейся крови: она пахнет почти как ржавое железо.
Комиссар обвел взглядом контуры лежащего тела (потом он осмотрит труп подробней, при свете) и определил, в какую сторону повернуто лицо. Он знал, что второе зрение показывает ему образ жертвы на том месте, куда был обращен ее последний взгляд. Это была одна из особенностей его странного дара — одно из правил, созданных как будто специально для того, чтобы не срабатывать. Но в этот раз правило сработало. Глазами своего ума Ричарди прекрасно видел образ этой женщины даже в темноте — именно в углу, противоположном дивану, на котором лежало ее мертвое тело. Призрак герцогини Муссо ди Кампарино снова и снова повторял ее последнюю мысль:
— Кольцо, кольцо! Ты снял кольцо, у меня не хватает кольца!
Она будет бормотать это без конца, как молитву, пока слова не растворятся в воздухе вместе с подобием рта, который их произносит. Фраза простая; Ричарди слышал ее так ясно, как если бы ее выкрикнули в тишине:
— Кольцо, кольцо! Ты снял кольцо, у меня не хватает кольца!
Ричарди незачем было запоминать эти слова: он еще много раз услышит их и почувствует боль, которая стоит за ними. Он опустил голову. Так, со склоненной головой, он подошел к окну, открыл ставни и впустил в комнату безжалостное солнце.
Майоне, оставшийся снаружи, обливался потом вместе с супругами Шарра и экономкой. К ним присоединились, поднявшись по лестнице, два ребенка — мальчик и девочка. Они смеялись, а девочка размахивала двумя большими кусками хлеба. Их появление стало тяжелым испытанием для любви бригадира к детям: Шарра строго приказал обоим малышам молчать и прервал их бег, схватив обоих за воротники, как щенят. Мальчик запротестовал:
— Папа, послушайте! Лизетта забрала у меня даже хлеб. Скажите ей сами…
Привратник вырвал один кусок из руки своей дочки и отдал сыну. Теперь захныкала девочка:
— Папа, Тотонно съел мой сыр: мы с ним поменялись. А теперь он хочет еще и хлеб!
Шарра шлепнул обоих по затылку и пригрозил:
— Если вы не перестанете, я отберу хлеб у обоих, отдам его бригадиру, и он съест все. А теперь уходите и запритесь в доме!
Майоне мысленно пожелал, чтобы дети не перестали озорничать, и ему в воспитательных целях поневоле пришлось бы съесть эти два ломтя хлеба. Может быть, он смочил бы их в томатном соке, чтобы легче проглотить. Однако напуганные дети убежали вниз по лестнице, каждый со своим драгоценным куском. Бригадир вздохнул и сказал:
— Красивые малыши. Это ваши дети?
— Да, бригадир. Два сорванца, божье наказание. Остальные двое, старший сын и младшая дочка, сидят наверху. А эти пакостники не слушаются.
Мариучча хотела уйти вслед за детьми, но Майоне остановил ее движением руки.
— Нет, синьора, вы должны ждать здесь, пока комиссар не разрешит уйти. А пока скажите мне, на какие части делится герцогский особняк. Какие комнаты в нем личные, какие общие и сколько их?
Вместо служанки ответила экономка. Ее поведение показалось Майоне странным: она словно защищалась.
— Видите ли, бригадир, у каждого из трех членов семьи есть свои комнаты, и они редко видятся друг с другом.
Шарра изобразил на лице гримасу, его огромный нос сморщился.
— Точней сказать, не видятся никогда, — заговорил он. — Герцог болен и не встает с постели. Молодой синьор Этторе все время проводит на террасе, занимается цветами и растениями, а герцогиня…
Кончетта вонзила в него испепеляющий взгляд и заявила:
— Лучше, если каждый находится на своем месте! Так лучше. А вы должны понять, что мы здесь на службе, и чем занимаются члены герцогской семьи — не наше дело!
— А в чем дело, донна Кончетта? Что я сказал плохого? Я только хотел сказать, что каждый из них живет сам по себе. Я хотел ответить бригадиру, что общие комнаты в доме есть, но ими не пользуются.
В разговор вмешалась Мариучча, продолжавшая тихо плакать в носовой платок:
— Да, в те комнаты никто не заходит. Но комната герцогини всегда очень чисто убрана. Герцогиня следит за этим. Если она видит что-то в комнате не на месте, то сразу же вызывает меня и говорит мне об этом. То есть говорила. Она больше никогда не укажет мне, что надо делать… — И служанка снова принялась
