Изола - Аллегра Гудман

– Садись со мной, – велел опекун, придвинув к своему стулу второй.

Я опустилась на сиденье, стараясь держать спину как можно прямее. Взгляд упал на стол. На нем была разложена карта.

– Посмотри на меня, – потребовал Роберваль.

Его строгий тон меня напугал, но, подняв глаза, я увидела на лице кузена беззлобное и даже участливое выражение.

– Расскажи, как поживаешь.

– В добром здравии, – ответила я.

– Играешь на инструменте?

– Да.

– А книгу изучаешь?

– Да, господин, каждый день читаю псалмы.

– Про это я знаю.

– Вы прочли мое письмо, – пробормотала я.

– Оно чудесно написано, – похвалил опекун. – А теперь продемонстрируй-ка мне свои познания.

– Познания? – нервно переспросила я.

– Да. Почитай мне псалмы наизусть.

Хоть я и выучила их немало, ни один стих не приходил на ум.

– Можно сбегать за книгой? – спросила я.

– Нет. Если ты выучила стихи как следует, они должны быть начертаны у тебя в сердце, а не на книжных страницах, – с мягким укором возразил Роберваль.

– Что‐то никак не могу ничего вспомнить, – честно призналась я. Слишком уж неуютно было вот так сидеть рядом с ним.

– А ты постарайся.

– Но…

– Напряги ум.

– «Господь, молю, не покарай меня во гневе», – выпалила я.

– Отлично! – обрадовался опекун. – Продолжай.

– «Да не впаду в немилость я Твою».

– Что это значит? – спросил Роберваль.

Его вопрос сбил меня с толку. О подтексте я вообще не задумывалась: мне казалось, что эти строки означают ровно то, что написано.

– Ну, он просит не покарать его во гневе. Не хочет впасть в немилость Господа, – смущенно повторила я.

– Кто – он?

– Его величество царь Давид.

– А почему?

– Потому что он согрешил.

– Раз согрешил, отчего же молит о милости? Почему не принимает Господню кару?

Я снова не нашлась с ответом.

– Чего ты так боишься? – строго спросил опекун.

«Так мы ведь с вами тут наедине, – мысленно напомнила я, – и я всецело в вашей власти». Но вслух сказала другое:

– Боюсь разочаровать вас.

Роберваль смягчился.

– Слышал, ты хочешь продолжить учебу.

Значит, секретарь ему доложил.

– Да, мне бы хотелось, чтобы чудесные учителя, что воспитывали меня когда‐то, и дальше мне преподавали.

– Не могут же они сюда приехать.

«Разве им что‐то мешает кроме вас?» – снова подумала я, но промолчала.

А Роберваль тем временем продолжал:

– Ты уже достаточно взрослая, чтобы основательно изучать книги и музыку.

– Простите… – начала я.

– За что?

– За то, что думала, будто достаточно изучила и то, и другое.

Роберваль улыбнулся.

– Учителя тебе ни к чему. Если хочешь заниматься музыкой, я дам тебе несколько уроков. А в сборнике псалмов содержатся и законы благочестия, которым необходимо следовать, и примеры того, как Господь преображает душу, готовую впустить в себя Божественную милость. Псалмы – это зеркало, в котором мы видим свои недостатки. – Он заглянул мне в глаза. – Слово Господне служит нам зеркалом.

– Да, – только и сказала я, потому что спорить тут было не о чем.

– Попробуй еще разок.

– «Я на распутье, милостивый Боже. Помилуй, исцели! Грех тело гложет», – тихо произнесла я.

Роберваль кивнул и посмотрел на меня с одобрением.

– Теперь можешь идти. А в следующий раз сыграешь мне.

Я сделала реверанс, повернулась и направилась к двери. Я двигалась плавно, как подобает, и спина у меня была безукоризненно прямой, но, едва оказавшись за дверью, где опекун уже не мог меня видеть, я бегом бросилась вверх по лестнице.

– Ну? Что он сказал? – кинулась ко мне Дамьен, когда я перешагнула порог.

– Его не поймешь, – тяжело дыша, ответила я. – Он словно священник, который печется о спасении моей души.

– Где это видано? – изумилась няня.

– А еще, оказывается, он человек образованный и готов давать мне уроки.

– Наедине?

– Это еще не все. Он хочет, чтобы я ему сыграла.

– Нехорошо, – нахмурилась няня. – Не может же он заявиться к тебе в покои!

– Он велел мне самой спуститься.

– А у него разве есть инструмент? – с подозрением спросила няня.

– Не видела, – честно призналась я.

Но когда опекун послал за мной и я снова пришла к нему в комнату, там меня уже ждал верджинел, подготовленный слугами. Этот инструмент был больше моего, и его даже не требовалось ставить на стол, потому что у него имелись свои ножки. Верджинел Роберваля был прекрасен во всем. Когда опекун поднял крышку, я увидела, что по краю инструмент украшен вереницей листьев, вырезанных из дерева. Резьба напоминала узоры из виноградных лоз на полях иллюминированных рукописей [8]. Над клавишами поблескивала золотыми буквами надпись: OMNIS SPIRITUS LAUDET DOMINUM – «Пусть все, кто только дышит, восславят Господа».

Мне страшно было подойти к столь великолепному инструменту, но Роберваль придвинул мне стул.

– Иди сюда. Садись и покажи свои умения.

– Знаете, я ведь играю не так уж и хорошо… – попробовала возразить я.

– Садись, – повторил опекун.

Тут‐то я и угодила в ловушку. Если сыграю плохо, думала я, он будет недоволен, но если вообще откажусь, он рассердится еще сильнее!

Я села и начала играть павану [9]– неспешную и печальную мелодию, которую неплохо выучила и часто повторяла. Вот только клавиши тут были непривычной ширины и звучали звонче, чем у моего верджинела.

Я испуганно отдернула руки.

– Что такое? – спросил опекун.

– Не ожидала, что будет так громко.

Роберваль рассмеялся. На моей памяти он еще ни разу не был таким веселым.

– Ты так подскочила, будто пальцы обожгла!

– Простите.

– Вот послушай, – сказал он и придвинул свой стул к моему, а потом опустил руки на клавиши и заиграл так уверенно, что павана тотчас наполнила всю комнату. Каждая нота звучала чисто и звонко, каждый аккорд был смелым и отчетливым.

– Как здорово! – восхитилась я, когда он закончил.

Наверное, Роберваль почувствовал во мне подлинный восторг, а не страх или ложную скромность. Иначе почему опекун вдруг взглянул на меня с такой нежностью?

– Я и тебя научу.

Потом я стала играть снова, только в этот раз под руководством Роберваля. Если я слишком робко касалась клавиш, он говорил: «Так не пойдет» – и требовал, чтобы я еще раз взяла ноту с нужной силой. Если я промахивалась мимо клавиши или попросту не успевала вовремя дотянуться до нужной, он накрывал мои руки своими, исправляя их положение, и показывал, как надо брать аккорд. Очень странно было сидеть с ним бок о бок и чувствовать на себе его пальцы. Это казалось неправильным и в то же время необходимым. Я старалась не смотреть на кузена, но чувствовала его мастерство. А музыка, точно река, струилась сквозь нас обоих.

– Ну что, поняла? –