а так, будто увидели то, что заставляет вас снова броситься в кипучую схватку. Извинитесь, что вынуждены бежать, и выскакивайте, словно ошпаренный.
– А если мисс Морстен тоже посмотрит в окно и не увидит там ничего, кроме обнюхивающих друг друга собак?
– Еще лучше. На то вы и сыщик, чтобы замечать то, что не видят другие. Коль уж вы упомянули собак, поймите, что вы должны выглядеть как охотничий спаниель, который, хоть и не принес в зубах подстреленную утку, но всё ж таки пришлепал, тяжело дыша, с высунутым языком, весь грязный и мокрый, и пытается объяснить хозяину, где в последний раз эту утку видел, а потому уже заслуживает одобрительного почесывания за ухом. Но и тут не перестарайтесь. Вы можете быть грязны по-походному, но не неопрятны, возбуждены, но не фривольны, сосредоточенно серьезны, но не унылы, разгорячены, но так, чтобы от вас не разило потом. Чувствовать меру – редкое умение, и вам придется этому научиться. Будьте одновременно ненавязчивы и неотлипчивы. Не путайтесь под ногами, но и не давайте проходу. Не давите, но и не давайте продыху. Будьте вездесущи, но не надоедливы. Всякий раз забегайте, запыхавшись и переводя дух, будто только что спрыгнули откуда-то или перелезли через что-то и тут вспомнили, что надо бы проведать чисто по-дружески мисс Морстен, чтобы рассказать ей, как успешно продвигаются дела с ее кладом. И в то же время сделайте всё, чтобы заставить ее просить вас задержаться чуть дольше положенного. И пусть постепенное увеличение этого «дольше» послужит вам добрым знаком, что ваша связь крепнет. Но увеличение по ее инициативе, а не по вашей. Не вздумайте в первый же день развалиться в кресле. Лучше сначала вообще не проходите в комнаты. Задержитесь в холле, поддержите ее добрыми словами и как бы между прочим попросите принести стакан воды, так как у вас пересохло в горле от нескончаемой погони за ускользающим в последнюю минуту Смоллом. Будет здорово, если вам сразу же принесут бренди или шерри. Только в таком случае не вздумайте попросить еще.
– Да уж, задачку вы мне задали, – протянул я, почесав затылок.
Инструкции Холмса справились с тем, что оказалось не под силу упомянутым выше перипетиям. Радостное предвкушение близящейся встречи с Мэри Морстен растаяло, и его место занял стыд. Выходило, что чем больше значил для меня человек, тем большей ложью я должен был отплатить ему за радость общения с ним, грозя задавить сорняками лицедейства слабый росток чего-то настоящего.
– Но и это еще не всё, – продолжил Холмс, заметив, как вытянулось мое лицо. – Мне неловко вас огорчать, но с утренними завтраками на всю предстоящую неделю можете попрощаться.
– То есть как? – опешил я.
– Ваши признания могут вызвать непроизвольный смех, пока у вас такой цветущий вид. Эти румяные щеки и блеск довольства в глазах, который у вас особенно заметен после плотной еды, красноречиво свидетельствуют о привычке вдоволь спать и хорошо питаться. Героическому рассказчику такая сытая мина, простите, не к лицу. Нужно придать вам осунувшийся вид с признаками глубокого устоявшегося изнурения. За весь день будете съедать два яйца на ужин и гренку перед сном, чтобы голод не мешал спать. Впрочем, спать-то вам особенно и не придется. Ложиться будете поздно, как обычно, а вот просыпаться – гораздо раньше прежнего. За этим я прослежу. Дефицит сна прекрасно справляется с недостатком утомления в организме. Через пару дней будете самым честным образом едва держаться на ногах, и вам поверят, что бы вы ни ляпнули.
Я вздохнул и… получил свои первые два яйца на ужин. Как назло, то ли от испортившегося настроения, то ли из-за того, что недостаток утомления в моем организме уже начал снижаться, очень хотелось спать. В кои-то веки захотелось лечь пораньше, но Холмс был неумолим. Как только я начинал дремать, он хватался за скрипку и с присущим ему вдохновением и непревзойденным мастерством прирожденного музыканта принимался громко выстукивать ею по столу бодрый военный марш, отчего я в ужасе подскакивал на месте, а один раз, когда это не помогло, без обиняков шлепнул меня смычком по темени.
Утром миссис Хадсон была порядком шокирована тем, что я поднялся с постели всего через два часа после нее. Позже Холмс поведал со смехом, на какие ухищрения пришлось ему пойти, чтобы вырвать меня из плена сна. Я был безучастен к нанесенному ущербу (у меня отобрали одеяло) и стойко сносил воздействие всевозможных раздражителей. После того как полив водой из графина и щекотание пятки привели к тому, что я только сильнее закутался в уже отсутствующее одеяло, Холмс вспомнил известный среди врачей способ, каким они окончательно проверяют наличие признаков жизни у вероятного покойника в случаях, когда зеркало безупречной чистотой глади скорбит о непоправимом. Поднеся к моей голове свежий выпуск «Таймс», он несколько раз развернул и сложил его обратно, чем и спас положение: лишь шелест газеты – священный для всякого британца звук – дал нужный результат, но тот отразился таким страданием на моем лице, что это не укрылось от глаз нашей доброй хозяйки. Умение вкусно готовить смолоду снабдило ее безотказным рецептом от всех мужских напастей, и она уже собиралась воспользоваться своим священным снадобьем, как тут подоспел второй сюрприз. Заявление Холмса, что «доктор Уотсон позавтракает вне дома, потому что спешит», подействовало на миссис Хадсон столь сокрушительно, что я открыл в себе благородную способность сочувствовать не только молодым и привлекательным особам.
Получив последние наставления, голодный и даже после умывания всё еще сонный я понуро выбрался на воздух, где меня подобрал кэб, и мы все вместе – кэбмен, лошадь и я – так же уныло потащились в Лоуэр-Камберуэлл. Приступы зевоты не отступали всю дорогу. Добравшись и отыскав нужный адрес, я осмотрелся. Как там говорил Холмс? Разгоряченная одержимость погоней? Откуда-нибудь спрыгнуть или через что-то перелезть? Действительно, не помешало бы, потому что вид мой не более разгорячен, чем у младенца, которого разбудили, чтобы покормить грудью. Ничего подходящего рядом не просматривалось. Тогда я поступил проще: три раза резвой прытью обежал вокруг дома и только после этого позвонил, всей душой надеясь, что во время моего забега никто из интересующих меня лиц не смотрел в окно и не вышел подышать воздухом на балкон. Вышло так, что я несколько перестарался и не рассчитал как собственные силы, так и восприимчивость отворившей дверь миссис Форрестер. По тому, как я жадно хватал ртом воздух, прислонившись в изнеможении к дубовой панели крыльца, она, как и задумывалось, точно угадала, что я
