– участник бешеной погони. Ключевой, без которого охота невозможна. Только вместо того чтобы признать во мне охотника, миссис Форрестер заключила, что перед нею затравленный заяц. Энергичным рывком она втащила меня через порог и захлопнула дверь. Загремели замки и запоры. Пока она восстанавливала неприступность своего жилища, мне удалось немного отдышаться.
– Не беспокойтесь, теперь вы в безопасности. Надеюсь, не от полиции вы так улепетывали?
– Уважаемая… миссис…
– Боже мой, это же доктор Уотсон! – раздался милый моему сердцу голос, и на пороге одной из комнат возникла стройная фигурка мисс Морстен. – Дорогая миссис Форрестер! Этот человек – мой замечательный и благородный друг. Тот самый, о котором я вам рассказывала.
Как только я взглянул на нее, голод истосковавшейся по любви души заглушил урчание желудка. Притихшая до того тоскливая радость от предчувствия боли, дающей и жизнь и надежду, возродилась, меня охватило робкое, незаметное постороннему глазу помешательство, и хоть я к тому моменту окончательно проснулся, дальнейшее помню довольно смутно. Кажется, она спросила, не случилось ли чего. И, по-моему, я переспросил, мол, чего случилось, дорогая мисс Морстен? А она сказала, что у нее это предположение вызвал мой не совсем уравновешенный вид. Ей показалось, что я немного обеспокоен. Миссис Форрестер при этих словах, фыркнув, заметила, что пойманный за пакостями кот выглядел бы куда как невозмутимее в ожидании взбучки. Я ответил, что в последнее время я обеспокоен только одним – благополучием нашего клиента. И когда эти чудесные глаза – единственное в ее лице, что не покраснело, – вопрошающе захлопали (потому что клиентов, наверное, у нас с мистером Холмсом предостаточно), добавил, что речь о ней. О замечательной мисс Морстен, ради счастья которой нам с Холмсом совсем не жалко отдать себя целиком… Куда отдать, кому отдать – я не договорил, потому что не знал, как завершить такую импровизацию, но она тут же радостно ответила, что у нее всё хорошо и она счастлива, а я возразил, что она не может быть счастлива после того, как с нею обошлись, но что она непременно будет счастлива, потому что мы с Холмсом обязательно отыщем ее обидчиков и отберем у них всё, что ей причитается. Мисс Морстен, обрадовавшись еще сильнее, сказала, что она всё равно по-своему счастлива, потому что у нее есть добрая старшая подруга миссис Форрестер, для которой она как родная дочь, а теперь у нее еще и появились такие благородные и мужественные защитники, так что на душе у нее настоящий праздник. От этих слов и прелести ее улыбки я пришел в такой восторг, что вновь спросил, как у нее дела, и, увидев ее замешательство, поправился, что имел в виду, как она поживает в целом и вообще. Она ответила, что всё замечательно, и спросила, как дела у меня. Тоже в целом, потому что про обидчиков и благополучие клиента она поняла. Я ответил, что в целом всё то же самое, так как мы заняты днем и ночью и времени у меня совсем немного. Я только хотел убедиться, что всё хорошо, и мне нужно бежать. И еще я был бы благодарен, если бы мне подали рюмочку воды, а лучше стакан бренди, потому что в горле совсем пересохло. И я побегу, чтобы Смолл на этот раз не выскользнул из нашей ловушки (тут очень кстати пришла на ум цитата Холмса). Она спросила: не опасно ли это? Я ответил, что давно привык к бренди, а она поправилась, что имела в виду ловушку для мистера Смолла, потому что пока он из нее выскальзывает, всё еще более-менее ничего, а вот когда он не сможет из нее ускользнуть и как следует разозлится, не обернется ли это для меня неприятностями? И еще она напомнила, что я обещал ей беречься и во всем слушаться мистера Холмса. Я сказал, что так и делаю, и, не удержавшись, добавил: «Дорогая мисс Морстен». А она, всё такая же трогательно серьезная, подчеркнула, что рядом с мистером Холмсом, как ей кажется, мне не угрожают никакие погони за преступниками. То есть погони остаются, куда ж без них, но все они становятся безопасными и приятными развлечениями вроде езды на ослике или пони в сдержанном темпе.
Надо ли говорить, как меня приободрил такой радушный прием! Я решил, что для начала вполне достаточно, и уже собирался распрощаться, но все мои планы сокрушила миссис Форрестер. Заявив, что сокровища подождут, потому что всё равно никуда не денутся, потому что всё равно мы с мистером Холмсом их найдем, на то он и самый лучший в мире сыщик, она вновь применила силу и буквально затащила меня в небольшую, аккуратно и по-женски мило обставленную гостиную и усадила в лучшее кресло, отобрав предварительно шляпу и пальто. Доктор устал, это же бросается в глаза, ему надо передохнуть, а они с мисс Морстен тоже устали сгорать от любопытства. Так что чай вот-вот поспеет, но доктор уже может начинать свой ужасно интересный рассказ, потому что они с мисс Мэри расселись и готовы, замирая, ловить каждое слово. Чай чаем, однако чуткая натура мисс Морстен куда точнее уловила мою устремленность, и я получил из ее изящных рук рюмку шерри. Выпив, я не успел не только озвучить ограничение Холмса, но и мысленно смириться с ним, как тут же она снова наполнила мою рюмку до краев.
Я никогда раньше не принимал двойной шерри на пустой желудок и впервые столкнулся с эффектом употребления алкоголя вместо завтрака. Поэтому мой рассказ выдался и впрямь ужасно интересным и полным неожиданностей даже для меня самого. Осторожные ожидания Холмса, что в первые дни мне удастся в лучшем случае выйти на уровень начинающего героического рассказчика, были мною решительно посрамлены. Частично на это повлияло и то, что с самого начала я получил столько времени на самовыражение и просто не имел права подвести надежды хорошо настоянного в уюте и тепле мирного Лоуэр-Камберуэлла женского любопытства.
Из вежливости к истине и осознания, что любое занятие обязано включать разминку, я всё же уделил пару минут тому, что уже было общеизвестным, после чего, быстро убедившись, что неудобство связанного языка раздражающим эффектом далеко превосходит дискомфорт от той же ситуации с руками, внял призыву шерри довериться вдохновению.
Моя жажда экспромта задыхалась в тесноте скупых фактов, так что в этот день моим слушательницам открылась горькая правда о том, как скромны в действительности возможности прессы. Злополучный выпуск «Ньюснес парэйд» лежал тут же на столике, и обе дамы иногда украдкой
