компании не было. Самый высокий — Никита Полетаев, и тот не дотягивает, его рост метр восемьдесят восемь. Ольга тоже не подходит, её метр семьдесят шесть не вписывается в результаты следственного эксперимента. И не забывайте, с какой нечеловеческой силой нанесён удар. Череп как яйцо — всмятку, наш патологоанатом, Семёныч, сказал, что удар такой силы, будто бампером на скорости двести км ударило.
— Да уж, всё чудесатее и чудесатее. Но ведь каждая из трёх женщин могла впустить убийцу и потом выпустить его и закрыть за ним дверь.
— А как же тогда праздник?
— В смысле?
— В смысле, что ждали то они нормального деда Мороза, и в лицо его не видели. И подарков накупили. И даже не знали, кого впустили. И вообще никогда не видели этого Соловьёва. Со вторым, Ухватовым — было бы понятно. Угроза Леночке, там мог жених вступиться, но бывший сожитель Ивановой даже не вошёл в квартиру, Соловьёв очень технично ликвидировал его ещё у дверей.
— Ну, девчонка поди левой пяткой перекрестилась, — хохотнул Климов.
— Не богохульствуй, — сердито одёрнул его Загоруйко. — Кстати, Курилов, тут тебе с фельдъегерской службой пакет доставили. Я тут расписался, принял. Держи, — Загорйко выудил из стопки документов на своём столе пакет из плотной почтовой бумаги и бросил его на стол Курилова. Следователь вскрыл бандероль и достал папку — обычную, серую папку для канцелярских бумаг. Открыл — на первом листе лежала визитка. Он повертел в руках кусочек картона. Визитка из дорогой бумаги, золотой оттиск, отпечатана в хорошей типографии. «Виталий Дёмин. Ассоциация ветеранов специальных служб „Вега-Альфа“, консультант».
Курилов присвистнул:
— Кучеряво девки пляшут!
Глава 27
Говорят, как встретишь новый год, так его и проведёшь. Мы этот год встречали с милицией и весь следующий квартал регулярно ходили на допросы. Прошла зима, наступила весна, седьмого марта Никита и Леночка сходили в ЗАГС. Наша невеста была самой красивой. Я настояла, чтобы никаких скромных «сходить тихо расписаться» не было. Не хотелось лишать Леночку радости, я хорошо помнила её восторг, когда она впервые примерила платье. Ну нельзя было лишать девочку сказки! И Никита должен был увидеть будущую жену в этот день невероятно, сказочно красивой, должен увидеть её и замереть, и чтобы дыхание перехватило от красоты избранницы. У них у обоих должно сохраниться волшебное воспоминание от первого дня, с которого начнётся длинная и — я буду молиться, чтобы было так — счастливая семейная жизнь. И пусть у моего мальчика будет, как положено: рука об руку, в горе и радости!
Василий настоял, чтобы празднество прошло в ресторане, он даже каким-то образом выбил время в банкетном зале гостиницы «Центральной». Дальше как обычно: тамада, гости, подарки. Половины пришедших с поздравлениями я не знала, друзья и коллеги старшего брата, Люся и Почти Чехов сидели со своими, с железной дороги, с нашей стороны профессорский состав Университета, ректор, проректоры, деканы. Никите, как перспективному молодому учёному, вне очереди выделили квартиру в новостройке на Партизанской — тогда ещё давали квартиры, ещё сохранялись очереди на улучшение жилья. Я не знала, что это только у нас, в АГУ, и только благодаря связям нашего ректора — Миронова. В стране уже бушевал кризис, однако на банкете в Центральной столы ломились, играла музыка, танцевали пары, а мир, в котором старушки продавали на остановках окурки стаканчиками, как раньше семечки, мир, в котором появились люди в малиновых пиджаках, мир, который сошёл с ума и разделился на две части — одна купалась в роскоши, стремительно делая деньги, а другая впадала в нищету и выживала всеми способами — этот мир остался где-то за стенами прекрасной сказки, которую мы сделали для нашего мальчика. Пусть на один день, но получилось совершенно забыть об ужасах последних двух лет.
Восьмое марта совместили со вторым днём свадьбы. Гостей не было, «к тёще на блины», учитывая детдомовское детство невесты, ехать не надо. Собрались у меня, только семья, только свои, родные.
Повестку принесли десятого, на следующий день я встречалась со следователем в прокуратуре. Он был бледен, возбуждён, не скрывал своей радости. Я прекрасно понимала мальчика: Курилову нужно либо предъявлять обвинение, либо закрывать дело.
Посмотрела на календарь, десятое марта. Часики тикают, время идёт, а кого обвинять, следователь не знает.
Сейчас вот сидит, смотрит на меня глазами счастливого человека, уверенного в доброте и справедливости мира. А если в мире появлялось зло, то это досадное недоразумение, которое нужно было срочно исправить. Почти Чехов прав, следователь действительно похож на хорошиста из того фильма: чистое лицо, гладкий лоб, ясный взгляд синих глаз.
Злом была я и, кажется, мальчик начал об этом догадывался.
Дотошный парень, въедливый, и меня его сияющие голубые глаза и ангельская внешность не обманывали. Работать на таком вот позитиве, располагая к себе собеседника, считается высшим пилотажем. Вспомнилась сцена из фильма «Семнадцать мгновений весны», где гестаповец… или полицай? — я в форме плохо разбираюсь — с такими же честными глазами допрашивал радистку Кэт, угрожая заморозить её ребёнка. Сейчас я была той самой Кэт, чьё сердце сжималось от ужаса, Кэт, оцепеневшей от крика ребёнка. И в этот кабинет не войдёт другой человек, кажется, его звали Гансом, и не спасёт меня, как спас женщину в фильме. Увы, но жизнь сильно отличается от фильмов, а уж моя жизнь вообще не кино!..
Помню, в моём послевоенном детстве слово «полицай» было страшным оскорблением. Хуже только если фашистом назовут. А ещё хуже Гитлером.
Со мной в школе учился мальчишка. Санька Фашист. Его отец был в войну полицаем, но ничего серьёзного не натворил, и попал под амнистию. Женился, родился Санька, пошёл в школу. Взрослые относились с пониманием, но между собой обсуждали и осуждали. А мы, дети, изводили мальчишку. Могли камнями закидать, с тем же огнём справедливости в глазах, какой сейчас вижу у следователя. Помню, потом как-то иду, вижу — Санька сидит под деревом, плачет, да так горько. Я эту горечь почувствовала, будто на вкус: прокатилась по языку, ободрала нёбо. Это было неприятно и больно. Сейчас я знаю, что вкусовые галлюцинации бывают при нарушении обмена веществ, но тогда решила, что горе имеет очень неприятный вкус. Нет, я не подошла к Саньке, я просто убежала.
Лет, наверное, семь было, совсем малявка. Мне так захотелось, чтобы в мире никто не горевал, чтобы все были счастливыми и радостными. После школы у меня, наверное,
