примирительно произнес Игорь, – наехало что-то, вот мы и дурачимся. А заказ сделаем простой: принесите нам бутылку хорошего красного вина. – Игорь попросил именно хорошее вино, коллекционное французское, ему неважно было, сколько оно стоит, хоть половину зарплаты; изумляя официанта, он перечислил несколько сортов винограда, из которых должно быть выпущено это вино – «шардоне», «пино-нуар», «троминер», «совиньон», «пино-фран», и официант проникся к нему уважением, как к человеку, понимающему толк в винах. – К вину – тарталетки с различными паштетами, – добавил Игорь, – и по куску мяса.
– Великолепно, – восхищенно произнесла Лариса.
– Чтоб кусок большой был, мягкий, обжигающе горячий и чтоб на нем лопались масляные пузыри, – сказал Игорь официанту, изобразил пальцами, как на пухлом кровяном бифштексе должны лопаться пузырьки кипящего масла.
Официант ушел.
– Слушай, мне казалось, что ты даже пару кусков хлеба постесняешься заказать официанту, а ты его просто оглушила текстами, полными заморских блюд и вин. Откуда ты это, Лар, взяла? Научи меня!
– Тут и учить нечему, просто у меня хорошая память на всякие названия. Я же латынь в институте штудирую. А латынь, как известно, тренирует мозги. Что я там наплела официанту – уже сама не помню.
– Получилось очень убедительно. У бедного парня от изумления даже язык сам по себе наружу вывалился – никак не мог бедняга втянуть его назад.
– Не будем об этом. – Лариса вновь коснулась пальцами руки Иванова, погладила ее легонько – и будто бы тепло из одной руки перекочевало в другую, потом вернулось обратно, сделалось общим, это вызвало у Игоря какое-то странное щемящее чувство, глазам стало что-то мешать, – словно бы к ресницам прилипло несколько соринок, полутемный подвальчик, в котором они сидели, поплыл в сторону.
Игорь стряхнул эти соринки, взял Ларисину руку в свою, подышал на нее, потом поцеловал в деликатные, очень хрупкие косточки пальцев.
– Ты жди меня, – сказал он.
– Обязательно.
– Денег тебе пока хватит. Если будет туго – немедленно поезжай к моей бабушке. Ты ее знаешь.
– Да.
– Будь поаккуратнее в этом шутовском колхозе. Там и простудиться можно, и ногу подвернуть, и… в общем, ничего не стоит угодить в постель с высокой температурой.
– Но я же медик. – Лариса невольно улыбнулась.
– А что, медики не простужаются, не болеют, не ломают себе ноги?
– Сколько угодно, – согласилась с ним Лариса.
– Я помню, в юридическом тоже ездил на картошку. Так за мной один пьяный дурак вздумал с топором гоняться.
– Это посерьезнее простуды. – Лариса не выдержала, рассмеялась тихо, почти неслышно: имелась у нее такая способность – гасить смех внутри и о том, что она смеется, можно было только догадаться – по тому, как подрагивают крылышки носа, кончики губ, да весело щурятся глаза.
– Пришлось топор у него отнять, – сказал Игорь.
– Бедняга во время экспроприации пострадал?
– Немного. – Игорь коснулся пальцами Ларисиной щеки, им в общении было достаточно простых жестов, легких прикосновений, они значили в разговорах больше, чем слова. – И все-таки, откуда ты нахваталась таких лихостей в ресторанной кулинарии?
– Разве это лихости? Я уже и забыла, что пыталась в страхе перед меню заказать… Седло благородного оленя в винном соусе с артишоками и индонезийским бататом… Во всем виновата латынь.
– Ох уж эта латынь!
– В конце концов, я могла заказать и что-нибудь покруче – какой-нибудь суп «потофэ» в серебряном горшочке, тефтели а-ля сюпрем, беф бризе…
– Мам-ма мия! – не выдержав, воскликнул Иванов.
– Вот так-то! – Лариса гордо выпрямилась. – Знай наших! – раздался глубокий, спрятанный в груди смех, в следующее мгновение смех стих и на загорелое с нежным пушком на скулах лицо наползла озабоченная тень, Лариса потянулась к Иванову. – Скажи, а командировка твоя – это опасно?
– Не более опасно, чем поход из Трехпрудного переулка на Старый Арбат по центральному скверу Бульварного кольца в двенадцать часов дня… Ничего устрашающего – лишь одно удовольствие.
– Больно складно ты говоришь, Игорь. – Лариса вздохнула. – Я тебе не верю.
– Я говорю правду и только правду. – Игорь в грозной гримасе свел вместе брови и выпятил подбородок. – Могу поклясться на Коране, «Трех мушкетерах», гимне Португалии и государственном флаге Франции, где голубые противостоят белым и красным…
– Не надо, Игорь! Просто я хочу знать все.
– Все знать нельзя. У меня работа секретная. Я, как говорили раньше, – сексот.
– Кто, кто?
– Сексот. Секретный сотрудник.
– Звучит, как кличка.
– А раньше это совмещалось с каким-нибудь прозвищем. И с такими словами, как «урка», «мент», «фармазон», «красный гранд», «легавый», «снегирь»…
– О-о, познания у тебя богатые.
– А как же, учимся, на месте не стоим. Но все течет, все меняется, появилось полно слов новых, современных. «Висяк», «внутряк», «визгун», «ламер», «юзеф», «хакер», «внепапочный», «сукс», «маст» и так далее, – поспешил закончить Игорь, увидев, что брови у Ларисы поднялись домиком, а глаза удивленно округлились: добрую половину этих слов она вообще никогда не слышала.
– Что такое хакер, я, предположим, знаю, но юзеф, внепапочный – это тот высший пилотаж, который с земли уже совсем не виден.
– Внепапочный – это ребенок, неведомо от какого папы, юзеф – это чайник.
– Чайник? А что такое чайник? Металлический сосуд, в котором кипятят воду, или милое сооружение из фаянса, красиво расписанное, из которого наши милые бабули любят разливать заварку?
– Неужели ты никогда не слышала блатного слова «чайник»?
– Представь себе.
– Ну темнота, ну темнота, – Игорь протворно вздохнул, в следующий миг не выдержал, улыбнулся широко, – ох темнота… Не знает, что такое чайник. Ты – женщина из дворянского девятнадцатого века. Это слово даже американцам ведомо, которые ни «бе» ни «ме» в русском. Чайник – это прибамбаснутый Вася.
– Прибамбаснутый – это, значит, со смещенными мозгами, а Вася – конкретное имя, так?
– Вася – это человек. – Игорь отогнул рукав, глянул на часы – простенькую «сейку», купленную в подземном переходе у «трех вокзалов» за триста сорок тысяч «деревянных». – Что-то Гаврила наш не торопится.
– Служил Гаврила поваренком, Гаврила свеклу в бак крошил…
– Бессмертные стихи поэта Ляпсуса дожили до наших дней! Эти Гаврилы раньше тоже имели уйму кличек… И как их только ни звали!
– Судя по всему, об этом Гиляровский писал.
– И Гиляровский тоже.
– Ну-ка, ну-ка! Интересно.
– «Белый кот», «шестерка», «малый оборот», «рубаха», «крючок», «ярославский фартук» – как их только ни звали!
– Но самое главное – это восклицание: «Человек!» – Лариса вздурнула одну руку, вскинула голову, изображая из себя трактирного завсегдатая, пальцами легонько подкрутила усы и позвала громко, аристократически надменно: – Чео-эк!
Из-за бамбуковой портьеры, отделяющей кухню от зала, незамедлительно выскочил официант.
– Вот и Гаврила, – объявил Иванов и попросил Ларису: – Ну-ка еще раз!
– Чео-эк! – раздалось громкое, чуть диковинное, почти птичье, но
