очень понятное каждому официанту выражение.
Официант наклонил голову и исчез.
– Опять на полгода? – разочарованно спросила Лариса.
– Нет, он сейчас появится.
Действительно, официант появился очень скоро – на сей раз с подносом в руках и извиняющейся улыбкой на лице и через три минуты на столе уже стояло все заказанное.
– Ну вот, не прошло и полгода, – усмехнувшись, прокомментировал Иванов, – напрасно мы сомневались.
Он налил себе в бокал немного темного, пахнувшего терпко и застойно, вина, попробовал.
– Ну как? – спросила Лариса.
– По-моему, ничего. Единственное, что мне не очень нравится – чуть припахивает подвалом.
– Все французские вина припахивают, Игорь, подвалом, – знающим тоном произнесла Лариса, – подвалом, винным осадком и старым сыром.
– Тебе-то откуда это известно? – удивился Игорь. – А?
– От тебя, Игорь, это ты так говорил.
– Да? – Игорь смутился. – Надо же, котелок какой дырявый, совсем этого не помню, – он дотронулся пальцами до виска, – сказать сказал, а в памяти не оставил. – Разлил вино, поднял свой бокал. – Ну, малышок, со свиданием! – Повторил: – Береги себя в колхозе, не простужайся, не перегружайся… В общем, ты сама все знаешь. – Он чокнулся с Ларисой и залпом осушил бокал.
– Ты вино пьешь, как водку, – сказала Лариса.
– А как же! Это профессиональное. С ментами жить – по-ментовски пить.
Лариса сделала несколько небольших глотков, прислушалась к чему-то внутри – определяла вкус вина, улыбнулась тихо.
– Ну как? – спросил Иванов.
– Французское вино всегда можно отличить от молдавского. – Лариса снова отпила от бокала глоток.
– Ну ты и язва! – Иванов не выдержал, улыбнулся тоже.
– Но ты ведь сам точно так же считаешь.
Он в очередной раз поймал себя на мысли, что ему не очень хочется говорить, и Ларисе тоже не хочется говорить – им больше хотелось молчать, ибо только молчание, кажется, содержит в себе самые нужные, самые верные, самые искренние слова… А словом озвученным запросто можно нарушить тишину и все испортить; словом же, остающимся внутри, никогда ничего не испортишь, и главное – оно убедительнее, сильнее слова звучащего.
Так и сейчас: в ничего не значащем поверхностном разговоре они находят для себя некие важные вещи, ловят полувзгляды, полужесты друг друга – легкие, почти неприметные со стороны, доверительные, полные особого смысла, движения души и радуются им, и вообще, вечер этот, кафе с медлительным официантом, теплый полумрак подвала, горящая свеча в толстостенном стакане – все это от Бога, подарок судьбы, которого могло и не быть, но он есть.
Иванов готов был молиться Богу, благодарить за то, что все так вышло, готов был хлопнуться на колени и задрать вверх мокрую морду, прося у небес снисхождения к себе самому, к этой красивой женщине, которой надлежит стать его судьбой. И отчаянно желая только одного – чтобы счастливые минуты эти длились как можно дольше.
Временами перед глазами у него возникало что-то влажное, радужное, мешало смотреть на Ларису, и тогда он обеспокоенно вздергивал голову, словно бы прислушивался к тому, что происходит на улице за стенами подвального кафе, на лице Ларисы появлялось тревожное выражение, и она спрашивала тихо:
– Что?
Иванов делал успокаивающее движение. Он хотел остановить, попридержать время, но из этого ничего не получалось, время было сильнее его, – и сильнее ее, – окончательно поняв, что это не удастся, он неожиданно ощутил странную глубокую тоску, попытался скрыть ее, и тогда на лице Игоря появлялось суматошное выражение, в ушах начинали стучать какие-то далекие таинственные молоточки.
– На улице идет дождь, – сказала Лариса.
– Чего же ты хочешь – осень.
– Как там у французов: «Эль плё»? «Эль плё», – французы говорят, что означает: «Дождь идет…»
– Стихи? Чьи?
– Одного парня, который учился с нами в институте. Сейчас его уже нет в живых.
– Что с ним произошло?
– Погиб.
– Раз умел сочинять стихи, значит, хороший был человек.
– Добрый.
– Таланты всегда погибают, а бездари остаются.
– Дождь… дождь – это хорошо, – Лариса вздохнула, – все, что происходит в дождь, бывает счастливым, желания сбываются, сны предсказывают удивительную жизнь, все бывает отчетливо видно, особенно то, что находится рядом. Ты замечал, что мы редко видим находящееся рядом, привыкаем к нему, перестаем замечать, хотя оно находится почти около лица, под носом, либо где-нибудь у Моссовета на улице Горького или возле Триумфальной арки на Кутузовском проспекте – буквально рукой подать.
– Таково свойство человеческой натуры, – Иванову сделалось тревожно, он налил в фужеры вина, – таково устройство мира. Дай бог, чтобы в твоей жизни, как и в моей, было побольше дней и поменьше ночей.
Чокнулись. Иванов выпил, обратил внимание, что вино обрело новый вкус – откупоренное, оно напиталось воздухом, светом, еще чем-то, сделалось жестче и крепче, и он подумал о том, что вина стареют совсем не так, как мы полагаем, и старыми становятся вовсе не от времени, а от иных вещей.
Время пролетело быстро, два с половиной часа обратились в несколько досадливо коротких минут, уходить из уютного подвальчика не хотелось, кафе оказалось уютным, милым, официант, который обслуживал их, потерял свою медлительность, взамен обрел расторопность – произвел выгодный «ченч», носился теперь с шустрым ошалелым видом, сдувал пот с губ и улыбался Иванову и Ларисе так, будто знал их сто лет…
Игорь тянул время, хотя уходить надо было: Ларисе завтра утром, как в милую советскую пору, надлежало отправиться в бывшие колхозные нети, чтобы пополнить закрома Родины двумя десятками килограммов немытой картошки, а ему в восемь ноль-ноль – на тренировку, а потом… Потом – на самолет, чтобы через два часа начать новую жизнь. С новой фамилией, в новом качестве.
Отныне он будет не Ивановым, а Зериным, и звать его станут не Игорем, а Егором. И профессию он будет иметь самую распространенную на разбитой российской земле – водитель.
Уж кого-кого, а водителей в России хватает, их наберется не менее тридцати миллионов – только профессионалов, а если к ним еще приплюсовать и любителей – сколько будет?
Согласно оперативной легенде, кроме шоферского дела, Зерин будет неплохо знать компьютеры, ксероксную технику, разбираться в охотничьем оружии, в живописи, в перипетиях рыночной жизни. Еще обладал способностью хорошо пить водку – пить и не пьянеть, сочинять анекдоты, играть на гитаре и петь – в общем, оперлегенда отвела Зерину роль человека, который незаменим в любой компании.
Когда в компании есть такой человек, она живет, дышит, наслаждается жизнью, радуется, когда нет – все в ней угасает.
– Уходить не хочется, – пожаловался Игорь.
– Мне тоже, – сказала Лариса.
– Но уходить надо.
– Давай посидим еще немного, а? – неожиданно жалобно проговорила Лариса, и Игорь, разведя руки в стороны, словно
