упоминание этого человека. Остаётся выяснить, кто он такой. И выяснять это будем у Ольги Полетаевой.
— И как ты это будешь выяснять? — Поинтересовался Загоруйко. — Кремень баба. Вроде интеллигентная, деликатная, но слова лишнего не скажет.
— Попробовать всё равно стоит. Старшую сестру, Людмилу Полетаеву, я отмёл сразу. Словоохотлива, камня за душой не держит, выкладывает всё, что знает и не знает. Будь она знакома с нашим таинственным гостем или же, что-то слышала о нём — от сестры, например, давно рассказала бы. Невеста сына тоже ещё тот мотылёк — чуть что — в слёзы. Она вообще не причём здесь, она просто мотив для визита Ухватова. А вот Ольга да, вот просто нутром чую, что она знает, кто убил. Не я буду, но расколю!
— Кстати, — задумчиво потирая подбородок, сказал Загоруйко, — ты не обратил внимание, что она совершенно не боится? Когда человек не виновен, у него нет страха.
— Или когда уверен, что разоблачение не грозит в принципе, — парировал Курилов.
Глава 30
Ну и где они будут искать этого высокого человека, которого якобы видели аж пятеро — водитель грузовика и четверо подростков? Я бы сказала Курилову спасибо, если бы ему удалось найти Арпоксая здесь, в реальном мире. А вдруг чудеса бывают и плод моих фантазий каким-то невероятным образом материализуется? Вот так вдруг появится у моих дверей, позвонит и скажет: «Здравствуй, любимая, я вернулся»? Стало смешно. Вчера тоже было смешно слушать, как Курилов грозился отыскать и вызвать призрака на допрос, не знаю, как не расхохоталась прямо там, в кабинете следователя.
Допрос свидетелей сегодня в семь вечера, сейчас пять. Время ещё есть, что-то сегодня рано ушла с работы. Домой не хотелось, кроме пустого холодильника никто не ждал. С тех пор, как Никита и Леночка стали жить в новой квартире, готовить совсем перестала. Много мне надо? Хлеб, сыр, молоко. Аппетита не было, чувство голода, наверное, на нервной почве из-за постоянных визитов в прокуратуру, притупилось. Ехала в трамвае, смотрела в окно. Совсем весна. Хотя бы погодой девяносто четвёртый год радовал, май месяц, а вместо обычной хмари со снегом и дождём яркое солнце и тополиный пух. Вечер, но даже странно, народа немного, нет обычной жёсткой толкотни, нет давки и никто не поддаёт локтем под рёбра, стараясь протиснуться к выходу. Дополнительный вагон, что ли пустили?
Кондуктор, необъятная женщина без возраста, обилетила вошедших, втиснулась в кондукторское кресло и, пошарив рядом с сиденьем, достала пакет. Почувствовав на себе пристальный взгляд, сердито зыркнула в мою сторону, но уже через минуту с наслаждением уписывала чебурек. Она с таким аппетитом ела, будто это был последний чебурек в её жизни, наслаждалась и смаковала, откусывая, то прикрывала глаза, то закатывала их. Чебуреки — последнее блюдо в списке моих гастрономических предпочтений, но то ли аппетит заразен, то ли сказалось недоедание последних недель — мне захотелось есть. С таким же вот, «кондукторским» аппетитом, съесть хоть чебурек, хоть беляш с вокзала, да хотя бы кусок хлеба!
Выскочила из трамвая на площади Октября, забежала в гастроном под шпилем, и тут же вышла — очереди, стоять не хотелось. Вдоль закрытых витрин магазина сидели бабушки, дай Бог им здоровья! Перед ними на коробках лежали пучки черемши, у нас на Алтае её называют колбой, первая сочная редиска, соленья, варенья — да всё, чтобы не умереть с голоду!
— С чем пирожки? — спросила, остановившись возле одной из бабулек.
— С котятами, — сердито буркнула та.
— Ну с котятами, так с котятами, — улыбнулась ей, — дайте пять штук. Нет, шесть. Ещё колбы пучок. Редиску тоже положите. Сколько с меня?
— Пять тысяч, — проворчала сердитая старушка, складывая в протянутый пакет продукты. Заметив на пакете портрет Аллы Пугачёвой, она скривилась и злобно, присвистывая на шипящих, произнесла: — Шалава…
— Простите, не поняла?
— Пугачиха шалава. С тебя четыре семьсот. Если ещё петрушку возьмёшь, без сдачи будет.
— Давайте петрушку. А чем вам Пугачёва не угодила?
— Шалава и есть, в которышний раз взамуж вышла, за молодого. И как с ней мужики спят?
— Да мильён даст — и спят, — включилась в разговор бабулька слева от «моей». — У неё денег куры не клюют!
— Вот я бы ни за что не стала, будь я мужиком, даже за мильён! — подала голос бабушка справа.
— А за три мильёна? За три-то небось стала бы? — не унималась «левая» торговка.
— Ну если бы только за три… — сказала «правая». — Деньги шибко нужны, — она вздохнула, и тут же, будто оправдываясь, воскликнула: — Но только один раз! Ради детей…
Я рассмеялась, забрала свой пакет с портретом столь нелюбимой ими певицы и пошла прочь, слушая, как перемывают кости примадонне, посмевшей быть успешной, красивой, любимой и, так понимаю — самое обидное — богатой. Уже почти доела пирожок, когда вдруг сообразила, что бабушки на самом деле не такие уж и «бабушки» — вряд ли они старше меня, если и да, то ненамного. Интересно, а старость — это образ жизни или состояние души? Моей Люсе, пожалуй, побольше лет будет, чем этим женщинам с коробками, а она таким вертолётом летает! Ушла с железной дороги, занялась торговлей. Уже два раза с Почти Чеховым ездили в Китай. Всё-таки возраст тут не причём, скорее образ жизни, тот самый, в котором предусмотрен чёрный день и пресловутый стакан воды. И обязательно одежда на смерть, а то будет такая вот лежать в гробу, а соседки обсудят, что плохо одета. Грустно.
Подошла к коммерческому киоску, буквально три дня назад его здесь не было. Такие киоски в народе называли комками, они появлялись, как грибы, в самых неожиданных местах, и так же быстро пропадали. Купила бутылку минералки. Продавщица — милая, улыбчивая женщина — после сердитых старушек была как глоток свежего воздуха.
— Дай Бог вам здоровья, — поблагодарила её.
— А Бога нет, — так же с улыбкой ответила она. — Вот все думают, что там рай есть, или ад. А ничего нет там. Просто был человек и кончился. И вся жизнь для него кончилась. Поэтому жить надо здесь и сейчас — хорошо жить!
Не стала спорить, у каждого своя вера, и каждый живёт в своей парадигме. Странный сегодня день, как-то слишком много размышлений о смерти и
