сделки, считай, выполнил.
Курилов не заметил, как съел ещё пирожок. Оторвал петрушки, смял листья черемши, и, подумав: «Я прямо как с голодного мыса сорвался», отправил зелень в рот. Показалось, что ничего вкуснее не ел. Открыл шкаф, на полке лежала колбасная нарезка, финский сервелат. Не стал искать ножницы, разорвал упаковку руками. В прикуску с пирожками не заметил, как съел колбасу.
В кабинет заглянул Загоруйко.
— Ты чего домой не идёшь? — спросил он.
— Да щас, — прожевав, ответил Курилов, — рапорт напишу и пойду, шеф там не ушёл ещё?
— Ушёл, давай до завтра, — ответил оперативник, закрывая за собой дверь.
Курилов налил себе чая, отщипнул ещё зелени и доел пирожки. Положил перед собой бланк рапорта, достал авторучку. Его колотило от возбуждения, руки тряслись. Бросив авторучку на стол, Курилов хотел встать, но закружилась голова, на лбу выступили капли холодного пота, руки дрожали. Пошатываясь, он направился к двери, но голова кружилась так сильно, что следователь упал. Глаза слипались. Сначала над ним промчались кони, потом лицо Оксаны, будто она склонилась на ним и что-то сердито выговаривала. Курилов понимал, что бредит, что это галлюцинации. В желудке жгло расплавленным свинцом. Сохраняя остатки сознания, он попытался позвать на помощь, но не смог. Изо-рта полетели хлопья пены, и последнем, что увидел Виктор Курилов, был человек, очень высокий. Он смотрел на следователя так, как смотрят на букашку, прежде чем раздавить её.
— Помоги… — прохрипел Курилов, но человек пошёл рябью, рассеялся в воздухе и пропал, как пропали до этого кони.
Утром Курилова нашли мёртвым. По всем признакам пищевое отравление. Экспертиза не выявила никаких химических веществ, списали на прошедший срок годности сервелата, упаковка которого лежала в урне. Там же лежали остатки петрушки, в которой никто не заподозрил цикуту, непонятно как попавшую в пучок зелени.
Глава 33
После визита к Курилову я не спала всю ночь. Готова была взять на себя вину за все преступления мира, лишь бы отвести от сына беду.
На следующий день, позвонив в милицию, попросила позвать Курилова к телефону. Хотела сказать, что это я убила деда Мороза и готова написать заявление о явке с повинной.
Известие о смерти следователя меня не удивило, скорее бы я была удивлена, если бы с ним ничего не случилось. Каждого, кто угрожал моему сыну, забирала смерть. Так было всегда, и так будет.
Нас ещё раз пригласили на беседу, всех, даже Василия, но следователь был другой. Пожилой, дёрганый майор просто отдал нам постановление о прекращении дела за отсутствием улик и быстро выпроводил из кабинета.
Люся с мужем предложили отметить счастливое завершение, но Леночке надо было в больницу, у Василия срочные дела на заводе, а мне просто не хотелось сейчас даже разговаривать. Усталость накатила такая, будто одна разгрузила вагон угля. Я, конечно, могу только подозревать, как себя чувствуют грузчики, но кажется, что сильнее устать невозможно.
Доплелась до дома, кое-как поднялась на третий этаж, не разуваясь, прошла в спальню и прямо в обуви рухнула на кровать. Рядом был он, держал меня за руку и шептал: «Сын должен знать своего отца, должен чувствовать силу рода. Иначе он никогда не станет воином, расскажи ему». «Расскажу, но, Арпоксай, зачем ему быть воином?», — пробормотала я и заснула.
Арпоксай всегда прав, и я рассказала сыну о его настоящем отце — после визита к нотариусу было уже не отвертеться. Через два дня после смерти Курилова Никита попросил меня взять отгул.
— Ничего не понимаю, — сказал он по телефону, — какое-то наследство. Мам, у нас нет родственников в Москве? А в Питере? Ты сходишь со мной к нотариусу?
Принял он нас на Ленинском проспекте, в нотариальной конторе.
— Коллега любезно уступил кабинет, — сказал он, приглашая нас войти. — О, вижу породу! Как будто по одному лекалу делали! — Нотариус посмотрел на Никиту, потом перевёл взгляд на мужчину, пришедшего раньше нас. — Илларион Кириллович Свалов, родной брат покойного. А вы, Никита Николаевич Полетаев, насколько мне известно, внук академика Свалова. Хорошо. Тогда давайте приступим к тому, для чего мы, собственно, здесь и собрались. К чтению завещания.
Мне только в кабинете нотариуса стало понятно, кто подослал в наш дом убийцу. Я плохо слышала нотариуса, в висках стучало, во рту стало сухо, было невыносимо сидеть рядом с этим человеком и чувствовать его ненависть — она была буквально осязаемой. В чувство привёл голос сына.
— Я не знаю, как это правильно сформулировать, но из всего, что вы перечислили, меня интересуют только разработки и патенты на изобретения и, если можно, я бы хотел забрать архив академика Свалова.
Брови Иллариона Свалова взлетели вверх, чашка с чаем, из которой он до этого, оттопырив пальчик, манерно пил чай, выпала из руки.
— Воля ваша, — сказал нотариус. — Вы сейчас должны собственноручно написать отказ от квартиры в Москве, квартиры в Санкт-Петербурге, дачи в Подмосковье, коллекции предметов искусства… не буду второй раз перечислять всё. Мне останется только зафиксировать ясно и недвусмысленно выраженную волю наследника. В соответствии с законодательством Российской федерации все имущественные права переходят к наследнику второй очереди, присутствующему здесь Свалову Иллариону Кирилловичу.
От нотариуса шли пешком, оба молчали. Наконец, Никита не выдержал:
— Каким он был, мой отец?
— Удивительным. Добрым. Смелым. Он любил меня, и более чистой любви я не видела. Он был бы счастлив узнать, что у него такой сын — умный и добрый. Вадим был бы хорошим отцом, и я жалею, что его жизнь оборвалась на следующий день после твоего зачатия.
— Расскажи мне ещё что-нибудь об отце, — попросил сын.
Рассказывая о Вадиме, я лгала и не стыдилась этого. Рассказывала о том, какая у нас с ним была любовь, как он был бы счастлив узнать о сыне, каким бы хорошим отцом был. Я не могла сказать Никите, что его отец был подлецом, обманувшим невинную девушку, изменником, предавшим жену и больного сына. Я говорила о том, как безумно любил меня Вадим. Говорила, и понимала, почему женщины лгут своим детям об отцах-лётчиках или капитанах дальнего плавания. Ребёнок должен гордиться своим отцом. За разговорами не заметила, как дошли до дома.
— Вот и всё. Про твоего отца, настоящего отца, про твоего деда, светлая ему память. И брат твоего деда… красивое имя, но абсолютно незапоминающееся… Ираклий? Ипполит?
— Илларион, мама,
