куча дерьма, и я в него вляпался. Оттого, что вы крутитесь рядом, легче не становится.
– Я никому ничего не скажу.
– Да вы просто отличный парень. – Штроман встал, распрямившись во все свои шесть с половиной футов. – Вы пойдете и послушаете, что он скажет. Ничего не станете ему обещать. Будете говорить только о том, что ему уже известно.
– Ясно, – сказал я и тоже поднялся. – Где он?
– В одной из камер.
Дентман сидел в одиночной камере. Сгорбившийся и изможденный, он казался ребенком-переростком. Когда я вошел внутрь и Адам закрыл за мной дверь, Дэвид даже не поднял головы. Бледный полуденный свет сочился сквозь вырубленные высоко в стене окна. В камере пахло камфорой и грязными носками.
Я сел на складной стул перед решеткой и стал ждать.
Дентман сидел на краю койки и смотрел на свои большие ноги. Из его ботинок вытащили шнурки, а его кулаки, зажатые между коленей, казались огромными, как покрышки. Он повесил голову, и я заметил проплешину у него на макушке. Когда Дентман наконец взглянул на меня, его лицо было холодным, как камень, и почти таким же бесстрастным. Это удивило меня. Я думал, он плакал.
– Что еще ты знаешь? – еле слышно спросил он.
Я развел руками.
– Ничего.
– Не ври мне. Теперь все кончено.
– Почему ты думаешь, что я знаю что-то еще?
– Ты все разнюхал, не так ли?
– Я ничего больше не знаю. Я все сказал.
– Будь ты проклят.
– Объясни, что случилось.
Он снова повесил голову.
– Им нужны твои показания.
– Зачем? Чтобы посадить мою сестру за решетку?
– Вероника не попадет в тюрьму. Если будешь сотрудничать, то и ты тоже.
– Чем это мне поможет?
– Возможно, тебе это неважно, – сказал я. – Но для Вероники много значит. Может, если ты пойдешь навстречу копам, тебе сбавят срок… если расскажешь, что действительно случилось в тот день. Тогда ты выйдешь на свободу и сможешь помочь ей. Если она попадет в лечебницу, ей будет нужен кто-то, чтобы навещать и заботиться. Ты не сможешь делать этого, если сядешь.
Дэвид поднял голову и поглядел на меня. Несмотря на расстояние между нами, я мог пересчитать белесые волоски в его бровях.
– Я не верю копам, – заявил он. – Не скажу им ни слова, пока не удостоверюсь, что у них нет туза в рукаве.
– Нет. Они знают только то, что ты солгал ради сестры.
– Где она?
– Тоже в участке.
– Что она им рассказала?
Мы почти вступили на территорию, на которую Штроман не велел мне заходить.
– Она еще ничего не сказала, – все равно проговорил я. К черту Пола Штромана, промелькнуло в голове.
– И не скажет, – заметил Дентман. С удивлением я увидел тень улыбки у него на лице. Впрочем, она так и не появилась, и я был за это благодарен. Иначе его ухмылка преследовала бы меня во снах.
– Скажи, что ты знаешь, – продолжал я, наклоняясь к прутьям его камеры.
Долгое время Дентман молчал. Он потер лицо, и я подумал, что увижу в его глазах слезы, но этого не случилось. Когда он поднял голову, по спине у меня побежали мурашки – его взгляд был как удар копья.
– Скажи начальнику полиции, что я готов с ним поговорить, – произнес Дентман и отвернулся.
– Идем со мной, – сказал Адам.
Я прошел за ним по коридору в ту же темную комнату, куда Макмаллен водил меня вчера. На этот раз складные стулья перед зеркалом были заняты. Внутри было жарко и воняло несвежим дыханием. Я встал у стены рядом с Адамом, когда в комнате для допросов с жужжанием включился свет.
Звук открывающейся двери прозвучал в колонках, как скрип из радиошоу 1930-х о домах с привидениями. Дэвид Дентман вошел в комнату для допросов в сопровождении двух офицеров в форме. Его руки были скованы на груди, полицейские по бокам казались маленькими рядом с его массивной фигурой. Дентмана подвели к стулу, на котором вчера сидела его сестра.
Следом вошел Штроман и закрыл за собой дверь. На нем была та же рубашка с расстегнутым воротником и брюки, что и во время нашего прошлого разговора, но на сей раз он набросил пиджак. Выглядел Штроман так, словно его только что разбудили.
– Ладно, Дэвид, – сказал он, опускаясь на стул напротив, и положил перед собой большую папку. Офицеры в форме отступили к дальней стене.
Я ожидал, что допрос будет официальным, а вопросы окажутся умными и резкими, как в романе Элмора Леонарда[24], но бесцеремонность Штромана разочаровала меня.
Сонный и выглядевший смертельно усталым, начальник полиции сгорбился на стуле, словно на собрании Анонимных алкоголиков. Лениво открыл папку и спросил Дентмана, знает ли тот свои права.
– Да, – пробормотал Дэвид. Даже тихий, его голос завибрировал в колонках. Кто-то из полицейских встал и покрутил регулятор громкости на стене.
– Вы готовы дать показания? – спросил Штроман.
– Пока нет.
Начальник полиции выглядел глупо. Это ему не шло.
– Серьезно?
– Сперва я хочу кое-что прояснить, – сказал Дентман.
– И что же?
– Это насчет моей сестры. Она нездорова. Болеет уже долгое время. Думаю, вы и сами поняли. – Краем глаза он посмотрел на двустороннее зеркало, будто знал, что мы стоим за ним и наблюдаем. – Но я хочу, чтобы это было зафиксировано.
– Хорошо.
– Я люблю сестру. Теперь, когда Илайджа умер, она – все, что осталось от моей семьи.
– Ясно. Теперь вы готовы?
Дентман кивнул.
Штроман похлопал себя по нагрудному карману. Из теней протянулась рука – один из офицеров дал ему ручку.
– Расскажите, что случилось в день, когда исчез ваш племянник, – сказал Штроман.
– Я был на работе. Не уверен, во сколько приехал домой, но солнце уже садилось. Это я помню. Вероника сидела дома с сыном, как и всегда. Она была хорошей матерью. Старалась изо всех сил, даже когда у нее случались эпизоды.
– Что вы имеете в виду? Какие эпизоды?
– Иногда она отключалась. Просто смотрела и ничего не говорила. Думаю, она замыкалась в себе. Важно это понимать.
– Они уже метят в невменяемость, – прокомментировал один из офицеров в смотровой комнате.
По ней пролетели согласные шепотки.
– Хорошо, – сказал Штроман. – Продолжайте.
– Когда я вошел, Вероника сидела на лестнице и смотрела в стену. Я подумал, что сестра снова отключилась. Несколько раз позвал ее по имени, но она не ответила. Я подошел к ней и приподнял за плечи. – Дентман изобразил движение – странное, учитывая скованные руки. – Это ее вроде как разбудило. Она моргнула, глаза снова стали нормальными. Тогда я заметил, что она вся в грязи, а платье на ней мокрое.
Штроман поднял бровь.
