Подумаешь, семейная ссора! И потом, Вера ведь не знала, какие слова звучали на том конце провода. Вряд ли женщину, привыкшую ставить других на место, оттолкнул бы маленький приступ злости. Да Том и голос-то повысил, чтобы немного покрасоваться: он ведь и на работе, и дома играл важную роль. А Вера убежала. Ей не понравилось, Одилия этого якобы не заслужила.
– Том? – спросил его кто-то. Что ж, пусть повторят, ничего страшного. Том покрутил головой, похрустел шеей. – Прости, что?
Видимо, спрашивал его Даррен: судя по взгляду, хотел дать ему в нос. Однако сдержался, сохранил лицо. Все смущенно заерзали в креслах. Впрочем, какая разница?
Даррен повторил вопрос, а Том опять задумался о сообщении. Руки тянулись к телефону: может, если долго разглядывать серо-черный пузырь текста, как Священное Писание, удастся извлечь какой-то смысл.
Домой он вернулся поздно – заглянул по дороге в какой-то унылый бар, не ходил в такие еще с университета. В прихожей чуть не споткнулся об открытый чемодан, и косметика из бутылька брызнула на пол, как гной из инфицированной раны. Вернулась жена. И почему-то злилась. Стояла на кухне, и живот ее раздулся больше прежнего, нелепо смотрелся на худом теле. В прошлом году они поменяли мебель: поставили шкафчики с дверцами-жалюзи, новый стол, холодильник последней модели. Да и газовая плита плоховато работала, пришлось заменить. Глупая, ненужная трата: все равно они кухней практически не пользовались. А теперь Одилия что-то взбивала в миске, да так яростно – того и гляди мышцу потянет.
– Пенелопа заснула. Иди хотя бы поздоровайся с ней. А то она забыла, как родной отец выглядит, – процедила Одилия, не поднимала глаз от миски.
Том подошел поближе, в нос ударил запах лука. Попытался прижать ее к себе, она все равно не подняла глаз, продолжала ожесточенно взбивать белки.
Том приподнял подбородок Одилии, нежно поцеловал в губы.
– Отвяжись, – прорычала она, оттолкнула его миской.
Том послушался, ушел в угол кухни.
– Я кое с кем встречаюсь, – мягко промолвил он. Слова сами сорвались с губ. Он повторил с наслаждением: – Я кое с кем встречаюсь.
Одилия наконец перестала взбивать, прижала миску к груди.
– Кто бы сомневался! – Она закатила глаза. – Я и в первый раз услышала, не глухая.
Одилия поставила миску, включила плиту; заплясало синее пламя под сковородкой с антипригарным покрытием, в которую Одилия все равно налила масла.
Том сжал руку в кулак.
– Не хочешь узнать, с кем?
Она добавила лук.
– Не очень. Господи, ты такой скучный! С тренером по фитнесу? Наверняка какое-то клише. Уж извини, ты не настолько интересный, чтобы искать любовницу вне привычного круга общения.
Лук зашипел на сковороде. Том сжал в кулак другую руку.
– Ты меня совсем не знаешь.
Одилия вновь закатила глаза.
– Я знаю, что ты слабый. Пери пробудила самые болезненные стороны твоей натуры, а ты ей позволил. Ты вздорный, бессильный, самолюбивый и жалкий человек, Том. И мне жаль несчастную, которую ты на сей раз очаровал. Слава богу, это не я. И слава богу, что у меня хватило смелости все высказать. – Она достала большой нож, перец. Вынула сердцевину, принялась резать. – Не спросишь, как я съездила?
Он слушал ее, открывая и закрывая рот, стискивал зубы от каждой нападки.
– С Верой. Я встречаюсь с Верой. С Верой Макдоналд. Тебе не хватило смелости с ней познакомиться, узнать ее получше. Вот я и узнал ее за тебя.
Одилия с грохотом уронила нож. А когда посмотрела на Тома, он чуть не бросился за ножом, а то, пожалуй, она опередила бы, такой яростью сверкали ее глаза, отражая тусклый свет. Она меня сейчас убьет. Ее лицо исказилось, губы сжались, точь-в-точь готовая к броску змея.
Сработала пожарная сигнализация: лук в раскаленной сковороде дымился. Одилия заплакала.
Глава 10. Одилия
Полтора года назад
Она составила план.
Поначалу это было просто желание. Мечта, за которую она цеплялась, пока лежала в гостевой спальне в Нови, а поясница болела от тяжелого, округлившегося живота, и Пенелопа лежала рядом, розовыми губами посасывая пальчик. Одилия посмотрела на расписанный облаками потолок и тотчас перенеслась в те бесконечные ночи, когда вот так лежала в доме детства и мечтала, жаждала, надеялась стать другим человеком.
Пока взгляд блуждал по нарисованным по трафарету облакам, ее вдруг осенило: а ведь она вернулась к исходной точке, вернулась в мягкие объятия скуки, неподвижности. Вроде бы все изменилось, а посмотришь – ничего.
Одилия приехала в Мичиган в надежде, что дома у родных она научится ценить новую жизнь, роскошь, богатство, друзей в высшем свете. Но нет, она по-прежнему себя чувствовала картонной фигуркой, которую вот-вот унесет ветром, по которой можно топтаться грязными башмаками.
И только воспитание дочери дарило ей капельку самоуважения, радости, хоть какую-то возможность распоряжаться. Поэтому четыре года назад она не раздумывая, без всяких сожалений пошла к своему гинекологу и удалила спираль. Мечтала превратить маленькое существо в человека, каким сама отчаянно хотела стать.
Родители вечно жалуются: время летит слишком быстро, детство ребенка – невинная, мимолетная пора, которой не успеваешь как следует насладиться. Для Одилии же детство Пенелопы тянулось с черепашьей скоростью. Она мечтала о дне, когда можно будет наконец заняться настоящим воспитанием, обучать дочь жизненным урокам, а не коротеньким словам. О подросшей девочке мечтала, не о малышке, чтобы воспитать ее непохожей на себя. А на деле Пенелопа уже в три года была слишком ласковой и послушной. Другие матери охали и ахали над кротостью девочки, а Одилия ждала от дочери своеволия, надеялась хоть как-то проявить себя, распоряжаться, а не жить тихо и незаметно, не быть в глазах Тома пустым местом – его вообще не заботило, есть она или нет.
Загадывала: пусть второй ребенок плачет и зовет ее ночи напролет.
Она зашла в тупик, опять стала невидимкой, превратилась для Тома в досадное недоразумение, с которым он обменивался парой слов, когда не сидел в домашнем кабинете-гробнице. А в последнее время еще и в козла отпущения, – муж изводил ее при первой же возможности.
Когда они познакомились, Одилия им очень дорожила, радовалась, что важна ему, что такой светский человек ее любит. Позже, когда переехали в Нью-Йорк, ей даже нравилось быть его бумажной куклой; она охотно позволяла себя одевать, украшать, слушалась его. Доверяла ему, а он вроде бы ценил ее, хотел сделать лучше.
Со временем она устала, захотела самостоятельности. Захотела решать за себя. Давным-давно перестала стремиться к решимости, самообладанию Пери. Десять лет спустя она вспомнила о прежних
