туристов в аэропорт, — пояснил я. — Весь город откупается от них.
Штиннес посмотрел по часам, сколько осталось до возвращения Вернера. Потом спросил:
— Ты хоть понимаешь, насколько ты заинтересован в моей доброй воле, или нет?
— Да-а?
— Лондон хочет прежде всего узнать одну вещь: являешься ли ты человеком Москвы. Если я скажу «да» — с тобой покончено.
— Если ты скажешь, что я московский агент, то они поймут, что ты лжешь, — спокойно парировал я.
— Может, поймут, а может, и не захотят.
— Там народ опытный — в спецгруппе, которая будет снимать показания, — с искренним убеждением заявил я. — Они обходятся без выворачивания рук, пыток электричеством и даже без голодной диеты, но до правды они докопаются.
— В конце концов — пожалуй. Но это может произойти слишком поздно для тебя.
— Ничего, меня не расстреляют.
— Нет, не расстреляют, но с места сразу полетишь, а когда потом разберутся, то не станут заниматься твоей реабилитацией и восстановлением на работе.
— Если бы я верил, что все это с самого начала — заговор КГБ по дискредитации меня, то убил бы тебя сейчас же, Штиннес.
— От этого тебе не полегчает. Наоборот, если ты убьешь меня, то сразу же усиливаются все подозрения против тебя. С этой точки зрения лучше мне убить тебя. Раз я живой, то ты можешь оспаривать мои показания, а мой труп Лондон станет рассматривать как убедительное доказательство твоей вины.
— Это тебе так кажется.
— Это так оно и есть, — возразил Штиннес. — Еще есть что-нибудь?
— Моя жена организовывала убийство парня в Босхэме?
— А что?
— Мне необходимо знать.
— Он узнал ее.
— Она убивала его?
— Твоя жена? Конечно нет.
— Она дала разрешение на убийство?
— Нет, это решение было принято, так сказать, на местном уровне. Твоя жена в этом не замешана.
Я уставился на него, силясь прочесть его мысли.
— Во всяком случае, ты им об этом все равно расскажешь, — произнес я.
По его лицу видно было, что ему не хочется продолжать беседу на эту тему. Но потом он, видимо, сообразил, что ему придется привыкать вести себя так, как нам нравится, и промолвил:
— Это Павел Москвин, один из моих людей, решил прославиться.
— Убив этого парня, начинающего?
— Москвин был в Англии, кстати, под моим именем. Представлял, так сказать, меня. Он принял Маккензи за тебя.
— Что-о?
— Он тебя совсем не знает. Ни тебя, ни о тебе — помимо того, что ты искал контакта со мной. В Англию он ездил по пустяковому заданию, просто помогал группе, во главе которой находилась твоя жена. И когда объявился Маккензи, он не выдержал. Под моим именем…
— Надо же такому…
— Москвин — законченный идиот. Ему все просто. В конечном итоге, вместо того чтобы доложить об ошибках, он взял и убил вашего человека. Нет, твоя жена тут ни при чем. Она была вне себя от гнева.
Рабочий вывез во двор покрасочный агрегат и стал красить дверь от грузовика. Распылитель громко шумел, и красное облачко потянулось от него по двору.
— Ты приехал сюда после того, как приехали Фолькманы, да? — решил уточнить для себя я.
— Я говорил ей, что ты догадаешься. Хронология — основной элемент дедукции.
— Значит, вначале приехали Фолькманы, а потом появился ты и дал им себя обнаружить.
— Твоя жена была уверена, что ее план приведет к твоему бегству.
— Уверена?
Я сомневался, что Фиона будет обсуждать такую тему со Штиннесом или кем-либо еще, это не в ее духе.
— Она считала, что Лондон будет живьем сдирать с тебя шкуру. Но, похоже, ты сумел заговорить их и выбраться из замазки. И вместо того, чтобы ты побежал на Восток, я перехожу на Запад. Это ее двойное поражение. В Москве найдутся люди, которые ей этого не спустят. У нее появится такая злость, на которую способны только женщины. И она отомстит тебе, Сэмсон. Не хотел бы я быть на твоем месте, когда эта женщина начнет тебе мстить.
— Всегда где-то выигрываешь, где-то проигрываешь.
До меня донесся запах краски — едкий запах, характерный для дешевых автокрасок.
— Ты говоришь так, потому что ты мужчина, — сказал Штиннес.
— Нет. Потому, что я — профессионал. Так же, как и ты и моя жена. Профессионалы не мстят. У них и без того хватает работы.
— Может, как работник ты и хорош, — попытался вразумить меня Штиннес, — но женщин ты знаешь плохо.
— Единственное, что мужчина должен знать о женщинах, — это что он ничего в них не понимает. А теперь дай-ка я подам машину назад, пока радиатор не покрылся краской.
Я завел машину и отъехал подальше от этого психа с распылителем. И тут Штиннес задал мне вопрос:
— Ты по-прежнему любишь жену?
— Нет, — буркнул я. Мне уже надоели все озабоченные проблемой, люблю ли я все еще Фиону или нет.
— А ты все еще любишь миссис Фолькман? — отплатил я ему.
Штиннес аж вздрогнул. Голова у него дернулась, словно я ответил ему пощечиной.
— Лучше скажи, — посоветовал я. — Это может повлиять на твое дело.
— Каким образом?
— Ты договорился лететь в Англию вместе с миссис Фолькман?
— Она это организовала. С одобрения ваших людей.
— Господи, они все могли.
— Она сказала им, что это непременное условие. Я люблю ее, и она меня любит.
— Ты это серьезно, Эрих?
— Я люблю ее. Ты что, никогда не влюблялся?
— В Зену Фолькман — нет.
— Не пытайся ничего менять, уже поздно. Мы собираемся начать в Англии новую жизнь. Если ты скажешь ее мужу или попытаешься еще как-то помешать, то я никуда не еду.
— Какой же ты дурак, — просто сказал ему я. — Такой человек — и слушаешь сладкий треп этой проходимки — Зены Фолькман. Она хочет положить лапу на деньги — неужели ты не видишь этого?
— Это мое дело, — как-то сварливо ответил он.
— Твоя ссора с женой… Следы у нее на лице… Это имеет отношение к Зене Фолькман? Ты ведь не для того ударил жену, чтобы все это знали?
— Когда я сказал Инге, что есть другая женщина, то началась истерика. Я вовсе не хотел поднимать на нее руку… Но она хотела убить меня. Схватила кочергу. — Штиннес вздохнул. — Зена велела, чтобы я все рассказал жене. Настаивала. Иначе, мол, Инге от меня не отстанет, а так, глядишь, забудет, потом найдет себе другого мужа.
— Но ты не говорил жене, что собираешься бежать?
— Я влюблен, но не помешан. Нет, конечно, не говорил.
— Теперь постарайся сохранить здравый рассудок и в отношении Зены. Я дам Зене билет на Лондон — но на следующий
