рейс. Договоримся, что ты летишь в Лондон один, иначе мне придется применить к Зене более строгие меры.
Штиннес, похоже, не воспринял мою угрозу всерьез. Потому что сказал:
— Я думаю, каждый турист, приезжающий в Лондон, норовит увидеть дом 221–6 по Бэкер-стрит.
— Что это за дом на Бэкер-стрит? — не понял я. Но, прежде чем закончить фразу, я догадался, что речь идет об адресе знаменитого Шерлока Холмса из романов Конан Дойля. — Да, конечно. Мы сходим туда вместе, — пообещал я.
— Мне почему-то всегда хотелось увидеть этот дом.
Но он не успел начать про Шерлока Холмса, как приехал Фолькман на автомашине Штиннеса. Он вышел из машины и, не закрывая ее, подошел к нам.
— Закончили или дать вам еще немного времени?
Штиннес вопросительно взглянул на меня.
— Все, закончили, Вернер, — ответил я.
Штиннес покинул мою машину и поднес руку к виску в виде приветствия.
— Auf Wiedersehen, — попрощался он по-немецки, при этом издевка в его голосе прозвучала вполне различимо.
Я обратил внимание, что он перешел на Шерлока Холмса, так и не пообещав не брать с собой Зену.
— Сайонара, — в тон ему ответил я.
Пока что я не понял, куда он клонит.
— Что тебя гложет? — поинтересовался Вернер, сев ко мне в машину. Глядя в зеркало, я подождал, пока Штиннес не сядет в машину и не тронется. Потом я протянул Вернеру русский паспорт, пусть посмотрит. — Святый Боже, — протянул Вернер.
— Да, они собирались умыкнуть меня.
— И Штиннес помешал этому?
— Ему надо ведь завоевывать доверие. Да они могли и сами отказаться от этой идеи ради какой-нибудь другой.
— И Лондон подумал бы, что ты сам сбежал. Замечательная идея.
— Да, в Москве появилось немало ярких идей насчет меня.
— Фиона, думаешь?
— Есть такой соблазн списывать все на нее. Но не хочется, чтобы меня одолевала эта мысль.
— Насчет Зены он говорил что-нибудь? — спросил Вернер.
— Об этом мы говорили, Вернер. Ты сделаешь так, чтобы Зена в пятницу была занята. Скажешь, что ничего не планируется, и на весь уик-энд отошлешь ее в Акапулько, пусть плавает и загорает. Пусть она утром в пятницу летит одна, а ты в пятницу вечером поможешь мне в аэропорту. А поздним рейсом полетишь к ней.
— Она на это не клюнет, Берни. Она знает, что дело близится.
— Убеди ее, что вам надо пару дней отдохнуть вместе. Только сделай все правдоподобно, Вернер. Ты знаешь, как это для меня важно. Я должен доставить Штиннеса в Лондон.
— А я хочу, чтобы Зена была со мной, — мрачно произнес Вернер.
— Штиннес считает, что Зена собирается бежать с ним.
— Бежать?
— Ты знаешь, что я имею в виду.
— Зена просто пасет его, — сказал Вернер. — Она пытается помочь тебе, Берни.
— Какая же она чертовски лживая и хитрая, Вернер. Я понимаю, она твоя жена, но это так.
Вернер не стал отрицать.
— Она виделась с этим — с Типтри.
— Виделась с Типтри?
— Это на встречу с ним она уходила, когда ты был у нас. Да, она ездила на встречу с Генри Типтри. Она сказала мне, когда вернулась домой.
Мне стало не по себе.
— Что же это за игру затеял Лондон?
— И ты терпишь это? Почему тебе не пойти и встретиться с Типтри? — предложил Вернер. — Скажи ему: или пусть берет всю операцию на себя, или не лезет в твои дела.
— Думал я об этом, Вернер, — ответил я. — Но я уверен, Типтри скажет, что готов взять ее на себя. И мы оба уверены, что он все дело завалит. Эрих Штиннес — штука серьезная. Если в пятницу он появится, я посажу его в этот проклятый самолет, пусть даже под дулом револьвера, если потребуется. Умру, но доставлю его в Лондон. Если же я передам операцию Типтри и он все испортит, то в Лондоне скажут, что я нарочно бросил операцию, потому что, мол, не хочу, чтобы Штиннеса допрашивали в Лондоне.
Вернер отвернулся и опустил стекло, словно заинтересовался чем-то во дворе. Он избегал моего взгляда. Думаю, он был крайне расстроен перспективой потерять Зену.
— Никуда Зена со Штиннесом не поедет, — пообещал я. — Ты будешь в аэропорту, Вернер. Так что, если она попытается, ты сможешь ее остановить.
Он не ответил. Я завел машину, сделал круг по двору, потом проехал через помещение мастерской. Огни ацетиленовых горелок сопровождали нас, словно вспышки фотоблицев. На улице стоял бело-голубой полицейский автомобиль. Водитель отсутствовал: он беседовал с Анхелем.
Глава 26
Для мексиканских музыкантов площадь Гарибальди — все равно что Галапагосский архипелаг для дикой фауны. Даже за полночь она заполнена людьми, а в разных ее местах выступают две-три дюжины ансамблей, играющих и исполняющих песни. Здесь нет ни поп-, ни рок-, ни соул-, ни панк-музыки. Не услышишь здесь песен ни Элвиса, ни «Битлз», ни Элтона Джона[52]. Здесь играют только мексиканскую музыку, а если кому не нравится — тот может идти куда-нибудь в другое место.
— Я до этого бывал здесь только утром. Даже представления не имел, что тут творится. Фантастика. — Это говорил Генри Типтри, когда мы проходили мимо группы музыкантов в серапе и сомбреро. Они пели «Жизнь ничего не стоит в Гуанахуато». Типтри остановился на короткое время послушать их. — Место, не испорченное туристами. Здесь почти одни мексиканцы.
— Это то, что нам нужно, — пояснил ему я. — Тусклое освещение, много народу, шумно.
Я еще про запах не сказал. Попав в западню среди гор, неподвижный воздух, смешанный с выхлопными газами и дымом костров и жаровен, придавил собой город, раздражал нос и щипал глаза.
— Я не работаю против тебя, Сэмсон, — неожиданно произнес Генри Типтри.
— Ну, раз ты так говоришь…
Типтри остановился, чтобы осмотреть площадь. Музыка шла со всех направлений, но эффект производила скорее полифонии, чем диссонанса. Или просто я начал привыкать к хаосу?
Типтри все продолжал осматривать площадь, поглаживая свои усики, которые, казалось, совсем не росли. Потом заговорил в той доверительной манере, к которой люди прибегают, чтобы показать собственную значимость.
— Ты должен понимать, что успех операции измеряется тем, сумеем ли мы доставить нашего человека в Лондон. Ничто прочее во внимание не примут. Вот почему Центр настаивает, чтобы мы действовали правильно.
— Все мы этого хотим, — сказал я. — Только вот кто его знает — что такое правильно?
— Ты еще и философ, — буркнул Типтри.
— Тут невольно станешь философом, — заметил я ему, — особенно когда Центр взгреет тебя несколько раз за чужие ляпы.
— Центр утвердил меня ответственным за проведение операции, — довел до моего
