и миниатюрные узорчатые салфетки, которые мы прикладывали к губам, — все это было составной частью типично немецкой церемонии. Такую сцену можно наблюдать в процветающих пригородах сотни западногерманских городов.
В шелковом коричневом платье ниже колен с кружевным воротником она выглядела доброй немецкой Hausfrau[19]. Ее длинные темные волосы были разделены на две косы и свернуты так, что образовывали старомодную прическу «наушники», по существу неизвестную за пределами Германии. Да и Вернер, сидевший в кресле с видом этакой дружелюбной гориллы, вырядился в светло-коричневый костюм и галстук в полоску. Я слишком хорошо понимал, что моя старая, промокшая, с открытым воротом рубашка была не совсем de rigeur[20]. То же можно было сказать и об испачканных нейлоновых брюках, на которые я невольно обращал внимание, держа на коленях чашечку с кофе.
Пока Зена находилась на кухне, я рассказал Вернеру о своей экскурсии в загородный дом Бидермана, о русских, которых мне довелось там увидеть, и об исповеди Бидермана передо мной. Вернер отреагировал не сразу. Он повернул голову к окну и смотрел туда некоторое время. На закусочном столике стояла большая пепельница, куда были аккуратно сложены осколки разбитой чашки и блюдца. Вернер переставил пепельницу на тележку, на которой стоял телевизор. С шестого этажа квартиры открывался вид на весь Мехико. Темное небо низко нависло над городом. Дождь обрушивался на улицы и дома полосами, которые можно наблюдать только во время тропических ливней. До возвращения Зены с кухни Вернер не проронил ни слова.
— Бидерман всегда был одиночкой, — наконец заговорил он. — У него есть два брата, но все деловые решения принимает сам Пауль. Ты знал об этом?
Пока что разговор шел ни о чем, но теперь здесь присутствовала Зена, и я не мог решиться начать серьезный разговор, не будучи уверен, как много можно сказать при ней.
— И оба брата участвуют в бизнесе? — спросил я.
— Старик Бидерман разделил акции на всех пятерых — двух дочерей и трех сыновей. Но все они доверили Паулю решать все вопросы, — пояснил Вернер.
— А почему бы и нет? — вступила в разговор Зена, отрезая мне кусок фруктового пирога. — Он умеет делать деньги, а остальные — только тратить.
— Ты его никогда не любил, да, Берни? — спросил Вернер. — Да, ты действительно никогда не любил Пауля.
— Я его почти не знал, — ответил я. — Он перешел потом в какую-то модную школу. Я помню его отца. Он давал мне порулить грузовиком. Мы ездили по их двору, он нажимал на газ и тормоза, а я крутил баранку. Я тогда был еще совсем маленький. Вот старика Бидермана я действительно любил.
— Такой грязный, захламленный двор был, — вспомнил Вернер — скорее для Зены, чем для меня. А может, он вспоминал это для самого себя и самому себе рассказывал. — А для нас, детей, играть там было сущим удовольствием. Будто в стране чудес. — Он принял от Зены свой кусок пирога. Ему она отрезала поменьше: хотела, чтобы он похудел. — Пауль хорошо учился. Старик гордился им, но между ними стало мало общего, когда Пауль вернулся домой со всеми своими знаниями и степенями. У старика Бидермана не было достаточного образования, он бросил школу в четырнадцать лет.
— Это был настоящий берлинец, — продолжил дальше я. — Бизнесом своим правил деспотично. Но знал по именам всех шоферов своих грузовиков и рабочих. Когда он был чем-то недоволен, то ругался на них почем зря, а когда праздновали что-нибудь — пил вместе с ними, и крепко. Они приглашали его на свадьбы и крестины, он ни одних похорон не пропускал. Когда их профсоюз раз в год организовывал пикник на природе, его всегда приглашали. Без него другие не пришли бы.
— Ты говоришь о части его бизнеса — об автоперевозках, — вставил Вернер. — Так это была лишь малая часть всего дела.
— Но с этого старик начал, и это была единственная часть его империи, к которой он был привязан душой.
На кухне запищал таймер, но Зена не шелохнулась. Таймер замолк, и мне подумалось, что женщина-индианка где-то здесь, но ей запретили входить к нам.
— На транспортных перевозках он только терял деньги, — подчеркнул Вернер.
— Ну и вот. Когда Пауль вернулся в Берлин после прохождения курса менеджмента в Соединенных Штатах, первое, что он сделал, — продал транспортную компанию и отправил отца на покой.
— Ты так об этом говоришь, Берни… Вот поэтому ты так сильно и не любишь его, да?
Я сделал пару глотков кофе. У меня стало складываться впечатление, что Зена не оставит нас одних и не даст поговорить о деле. И я продолжил разговор на отвлеченную тему.
— Это убило старого Бидермана. Когда это дело прикрыли и руководство компанией стало осуществляться из Нью-Йорка, ему незачем стало жить. Помнишь, как он, бывало, целыми днями просиживал в кафе Лойшнера и рассказывал о старых временах любому, кто готов был его слушать? И даже нам, ребятишкам.
— Сейчас такие времена пошли, — поддержал беседу Вернер. — Компаниями управляют компьютеры. Процент прибыли крайне мал. И ни один менеджер не смеет оторвать глаз от бумаг, чтобы узнать, как зовут его сотрудников. Такова цена, которую приходится платить за прогресс.
Зена взяла пепельницу с осколками. Я даже подумал, что Вернер специально разбил посуду, чтобы на короткое время освободиться от опеки Зены. Она прихватила и кофейник и вышла на кухню. Я тут же выпалил:
— Дики видел Фрэнка Харрингтона в Лос-Анджелесе. Очевидно, Дики решил попытаться вербануть Эриха Штиннеса.
Я намеревался подойти к этому вопросу не торопясь, но вышло все в спешке.
— Завербовать? — Я с интересом заметил, что Вернер тоже, как и я, несколько опешил от этого сообщения. — А какая-нибудь предыстория у этого вопроса есть?
— Ты имеешь в виду, был ли какой-нибудь разговор со Штиннесом? Сам хотел бы это знать. А из того, что мне удалось выяснить в разговоре с Дики, я понял, что решили пойти напролом.
Вернер откинулся на спинку кресла и с шумом выдохнул воздух через сжатые губы.
— И кто будет пытаться сделать это?
— Дики хочет, чтобы ты.
Я сделал глоток этого крепкого кофе. Держаться и говорить я старался без натянутости. Видно было, что в Вернере идет борьба двух чувств — возмущения и радости. Вернер безуспешно пытался снова стать штатным сотрудником нашего ведомства. Но он понимал, что выбор пал на него не потому, что там признали его способности, а вследствие того, что у него самый удобный выход на Штиннеса.
— Да, это большой шанс, — зло произнес Вернер, — большой шанс на удачу. И
