принесла бы где-нибудь первую премию. Нет, дурак я, не захватил фотоаппарат… Американцы что хотят делают с этим песо… Так вот, я думаю, что ты должен предложить им это, Бернард. Поди к Вернеру, как следует поговори с ним, а потом он может сегодня же сходить в «Кронпринц» и посмотреть, нет ли там Штиннеса.
Он остановился посмотреть, как делают chiles rellenos — набивают мясным фаршем крупные стручки перца, потом в каждый добавляют большую столовую ложку мелко нарезанного перца же, потом как следует прожаривают и заливают томатным соусом с чесноком. Меня стало подташнивать от одного вида.
— Вернер должен знать, что Лондон может предложить Штиннесу. Я полагаю, что это может быть, скажем, большая первоначальная сумма денег, определенный оклад, обговоренные контрактом размеры дома, который будет предоставлен, тип автомобиля и тому подобное.
— Это так делается? — удивился Дики. — Чем-то напоминает брачный контракт.
— Обычно они так предпочитают, потому что в Восточной Европе нельзя купить дом, они не знают цен на автомобили и так далее. Поэтому они хотят иметь четкое представление о том, что они будут иметь.
— Лондон заплатит, — сказал Дики. — Им нужен Штиннес, он очень им нужен. Это, конечно, между нами, Вернеру Фолькману этого не надо говорить. — С видом заговорщика он прикрыл ладонью рот. — Будут выполнены любые разумные требования Штиннеса.
— Так что же Вернер должен сказать Штиннесу?
На булыжной мостовой, покрытой серой пылью, стали появляться темные блестящие пятна, одно за другим: начинался дождь.
— Постараемся предлагать себя ненавязчиво, как ты думаешь? — высказал Дики свое мнение.
Его жена Дафни работала в маленьком рекламном агентстве, и Дики рассказывал мне, что оно использует весьма наступательные методы, самые современные приемы продвижения товара на рынок. Иногда мне казалось, что Дики не прочь и нашу службу поставить на такие же рельсы. Предпочтительнее — под его началом.
— Ты имеешь в виду, что мы не будем инструктировать Вернера?
— По ходу дела посмотрим, рассыпчатое ли получается печенье, — ответил Дики.
Это было старое рекламное выражение. В нашем случае это означало зарыть голову в песок, зад выставить наружу и ждать взрыва.
Мое предсказание, что дождь может пойти только во второй половине дня, оказалось под угрозой: он пошел уже в самом начале второго. Дики довез меня на машине до университета, где он собирался встретиться с одним из своих друзей по Оксфорду, и там, прямо на площади, высадил меня под проливным дождем. Я обругал его про себя, но в эгоистических действиях Дики не было дурного умысла: так он поступил бы почти с любым.
Поймать такси было непросто, но, к счастью, рядом со мной остановился-таки старый белый «фольксваген» — «жучок». Внутри машина была потертой, помятой и замызганной, но свое место водитель оборудовал как кабину «боинга». Приборный щиток был инкрустирован ореховым деревом, к нему было прикреплено множество миниатюрных гаечных ключей и отверток, а также большой крашеный медальон с изображением усыпальницы Девы Гваделупской. В противоположность внешнему виду автомобиля шофер своей внешностью напоминал скорее биржевого брокера, чем водителя такси: на нем была свеженакрахмаленная белая рубашка и темно-серый галстук. Такая она, Мексика.
Из-за сильного дождя автомобили двигались с меньшей скоростью, но не с меньшим шумом. Шум больше всего исходил от двухтактных мотоциклов, автомашин с оторванными и поврежденными глушителями и гигантских грузовиков. Многие из грузовых машин были покрашены с такой тщательностью, что каждая головка болта, заклепка, гайка на колесе имели свой цвет. Здесь, на окраине, широкие бульвары уживались с развалившимися городскими стенами, на открытых пространствах паслись козы, тут можно было увидеть глинобитные хибары, кучи мусора, аляповато раскрашенные магазины, заборы из рифленой жести, обезображенные еще больше политическими лозунгами и просто ругательствами. Несмотря на дождь, пьяные валялись прямо на тротуарах, а жаровни пылали огнем, шипели и дымились.
К тому времени, как мы приехали в район, где жили Фолькманы, городской слив уже не справлялся с потоками воды, и образовались огромные лужи, которые машинам приходилось форсировать, отчего многие глохли. В воздухе стоял несмолкаемый шум от сигналов и завываний двигателей, что — и то, и другое — было следствием повышенной нервозности водителей. Наше такси двигалось медленно. Я увидел промокших насквозь и измазюканных ребятишек, предлагавших сухие и чистые лотерейные билеты, прикрытые от дождя целлофановыми пакетами. Народ побогаче разъезжал по магазинам со своими шоферами, которые одной рукой открывали своим хозяевам дверцу лимузина, а другой держали над их головами зонтик. Зену Фолькман я не представлял себе вне Сона-Роса — района, ограниченного улицами Инсурхентес, Севилья и Чапультепек, где расположились большие международные отели, шикарные рестораны, магазины с филиалами в Париже и Нью-Йорке. В переполненных кафе, которые выливаются на тротуары, можно услышать последнюю сплетню, свежий анекдот или узнать про новый скандал, которые этот неистовый город плодит в изобилии.
Зена Фолькман могла жить где угодно, конечно. Но она предпочитала жить в комфорте. Она привыкла почитать богатство и богатых так, как может научить почитать только проведенное в нужде детство. Она, словно человек, захваченный стихийным бедствием, упорно карабкалась наверх по перекладинам спасительной лестницы. За спиной у нее не было никакого особого образования, она умела читать, писать и рисовать на своем лице, а также обладала природной способностью к счету. Возможно, я в душе был несправедлив в отношении Зены, но иногда мне казалось, что за хорошую цену она пойдет на все, ибо в нее въелась эта неуверенность в завтрашнем дне, которую на всю жизнь оставляет после себя однажды пережитая бедность, а собственных денежных средств у нее не было.
Своих настроений Зена не скрывала. Даже в полном социальных контрастов Мехико она не испытывала особого сострадания к голодающим, и, как и многие бедняки, она испытывала лишь соблазн поддаться социалистической идее в одной из ее многочисленных вариаций, ибо только богатство и греховность могут себе позволить маленькую радость — исповедовать какую-нибудь элитарную философию.
Зене Фолькман было лишь двадцать два года, но значительную часть своего детства она провела у деда и бабки и от них унаследовала ностальгию по Германии прошлого — протестантской Германии аристократов и Handkuesse[16], серебряных «цеппелинов» и студенческих дуэлей. Это была kultiviertes[17] Германия передовой музыки, промышленности, науки и литературы, имперская Германия, управляемая из великого города-космополита Берлина умелыми и неподкупными пруссаками. Это была Германия, которой она никогда не видела, Германия, которой никогда не существовало.
Зена подготовилась к Kaffee-Trinken[18] очень тщательно, это было демонстрацией ее ностальгии. Тончайший фарфор, в который она наливала кофе, вилки из чистого серебра, которыми мы ели фруктовый пирог,
