Васильевна шикнула, стукнула мужа по руке.
– И что? – спросила, глядя на Иру. – Это ничего не меняет.
Скомкала свидетельство, кинула его в ноги молодоженам, захлопнула перед ними дверь.
7. Михаил
Михаил проснулся, провел рукой по холодной простыне – здесь должна спать Ира. Тут же руку отдернул. Если бы жена была рядом, все равно бы не обнял – не далась бы после ссоры. Но и в мирные дни Ира извивалась, откидывала руки мужа, говорила, что ей неудобно, тяжело, поворачивалась к Михаилу спиной. Он гладил ее по лопаткам, вдоль позвоночника, по ягодицам, Ира шипела:
– Не могу уснуть, когда меня трогают.
А раньше могла…
Михаил встал, заглянул в комнату Алены. Спят обе, дочка и жена, на узкой кровати, переплелись руками и ногами – человеческий клубок. Улыбнулся. Подойти бы, поцеловать каждую в лоб. Нельзя. Разбудит.
Тихо собрался и вышел из дома. Проверил заначку, будто что могло случиться с ней за ночь.
К паромной переправе Михаил шел пешком, не стал вытаскивать велосипед, чтоб не громыхать. С широкой дороги, что через делянку убегала к заброшенной деревне, название которой он не помнил, свернул на тропку. Та петляла между деревьями, выводя на луг, от которого крошечной точкой виднелась паромная переправа.
Михаилу нравился этот путь – спокойный, тихий, слышен только птичий щебет. Если повезет, можно зайца спугнуть, смотреть ему вслед, свистнуть: «Эге-гей! Косой! Беги быстрей!»
Оставаясь один на один с природой, Михаил успокаивался. Лесной воздух отрезвлял. Накопленное за вечер улетучивалось. Комок из шипения, вопросов про деньги и дочкиного плача разматывался.
По весне и осенью, и если лето выдавалось особенно дождливым, тропинку размывало, под ногами чавкала грязь, а сапоги вязли, потому что большая часть пути пролегала через болотину. Болотина – вот что окружало Заболотье. Куда ни пойди – везде болото. Не то топкое и безжизненное, в котором вязнешь по уши, а небольшая хлябь, мокрота, раздолье для морошки и гнуса. Болотину Михаил любил. Суровая, щетинистая, с характером – она завораживала. Тонкие деревья, покорившиеся судьбе, крохотные елочки, которым не удастся вырасти, блеклая трава – все шло этому месту, все к его болотному лицу. К концу августа по утрам здесь начинали стелиться туманы, укрывая молоком скудную растительность. Михаил тогда шел медленнее, чувствуя, как сам растворяется в тумане, становится частью болота.
Зимой болотина замерзала. Тропинка пропадала под снегом. Но зимой Михаилу так часто на переправу не нужно было ходить.
Он работал паромщиком с поздней весны до ранней осени. Зимой по очереди с мужиками охраняли переправу, кормили сторожевого Тузика, следили, чтобы никто не пролез в дом паромщиков. Охранять нужно было раз, иногда два в неделю. Туристов в зимнее время не было. Ради крохинской церкви никто не тащился в такую даль, хотя по льду до нее можно дойти пешком. Михаил иногда добредал, нахватав в валенки снега. Ему казалось, так увлекательнее, чем на лодке: идешь, идешь, идешь по бескрайнему, белому. Белого все больше и больше, и вот посреди него возникает колокольня – величественная, гордая, неприступная.
Дорогу от Белозерска к переправе не чистили: трактор доезжал до поворота на деревни и разворачивался. Илюха добирался до парома на мотоцикле с коляской, просил не раз тракториста: «Ну будь ты другом, ну проедь ты эти пару километров. Мне мотоцикл приходится посередь дороги бросать». Тракторист отвечал, что у него соляра подучетная, он им проедет, а с него потом спросят. Михаил однажды сказал Илюхе, чтобы он на следующую смену коляску с мотоцикла снял, если ночью снегопада не будет. Когда тот приехал на работу, увидел неширокую дорожку от поворота до парома – Михаил всю смену лопатой махал, расчистил. Илюха вбежал в сторожку с криком:
– Мих! Ну ты сумасшедший! Лопатой, что ль? Ну даешь. Ну спасибо.
Михаил рукой махнул:
– Дак ладно, велика ли работа? Все лучше, чем табуретку просиживать.
В остальные зимние дни Михаил шабашил: тому дров наколет, этому печь прочистит, кому провалившуюся от снега крышу сарая поправит – что перепадет. Перепадало немного, перепадало нечасто, отчего Ира вновь начинала пилить мужа:
– А вот в Белозерске без работы не сидел бы.
– Ну что я там забыл? – возмущался Михаил. – Что мне там делать? Ходить по Валу или весь день торчать у Обводного канала? Кланяться заезжим и говорить: «Здравствуйте, а вы знали, что здесь снимали “Калину красную”? Нет? Давайте я вас проведу по местам съемок»?
– А что? Неплохая идея, – соглашалась Ира. – К церкви же возишь, тоже про «Калину красную» рассказываешь.
– Дак я ж не знаю ничего, где и как эту «Калину» снимали. Галерею помню и все. За галерею мне никто не заплатит. Туристы и без меня к ней пройдут и сами посмотрят.
Не нравился Белозерск Михаилу. Да, маленький, уютный, почти как Заболотье, только людей побольше. Деревянные домишки, церкви, озеро прям под боком – Алене здорово было бы в нем купаться. Но Михаил привык к родной деревне, в которой знал каждое дерево, каждый камень, каждый дом, каждого уехавшего и умершего, имел привычный распорядок дня, распорядок жизни, в нем даже ругань с женой была по распорядку.
Ира говорила:
– Может, в Вологду? Там еще больше возможностей.
Михаил уже в Вологде пожил. Михаил в Вологду больше не хотел.
Тузик рвался на цепи, требовал, чтобы подошли и погладили. Когда не получил внимания, залаял.
– Ну-ну, будет тебе, – сказал паромщик и потрепал пса за ухом.
Тузик завилял хвостом.
Михаил оставил его – не с собакой пришел играть, заглянул в сторожку. В темном домике за приземистым столом сидел Илюха, листал газету, пил растворимый кофе.
– А Семеныч где? Скоро смена начнется, – спросил Михаил.
– Да ладно, – ответил Илюха, не отрываясь ни от газеты, ни от кофе. – Все равно в восемь утра машин не будет ни с нашей, ни с той стороны. В девять в первый рейс пойдем. Че зря паром гонять?
Илюха прав. Ни одной машины не будет. И в девять тоже. Люди поедут ближе к двенадцати, к часу, а под вечер наберется очередь из автомобилей. Водители и пассажиры будут нервничать, сигналить и ругаться, что паром ходит раз в час, а помещается на него не более четырех легковушек. А какая-нибудь «Газель» и вовсе занимает сразу два паромных места. Недовольные начнут требовать, чтобы сделали еще один рейс, а Илюха крикнет, что если будут возмущаться, то он закроет переправу.
Ходят слухи, что действительно могут закрыть – нерентабельно. В ближайшие за переправой деревни ездят редко – они тоже
