нее, не понимаем, что она вдруг. А старушка на берег уставилась и говорит капитану:
– Тут ссади.
– Да как же? – капитан ей. – Мне тут не причалить, бабушка. Вон минут через десять пристань будет.
– Тут ссади, – старушка на своем стоит.
Володя наш засуетился, но больше для вида.
– Бабуль, если вы это из-за меня, то не надо. Я ж не хотел обидеть, бабуль, – говорит.
– Тут, – повторила старушка, не взглянув на Володьку.
Капитан подплыл к берегу и встал где-то, ну, в метре-полутора от него.
– Только так могу, – сказал.
Надеялся, наверно, что испугает старушку, она успокоится, сядет обратно и до нормальной пристани дотерпит. А вокруг потемнело, что туча набежала, хотя неоткуда ей взяться – день солнечный стоял, безоблачный. Я на небо посмотрел, показалось, что Белое озеро черной простыней кто-то накрывает, и нас вместе с ним. Ветер подул, но вот удивительно: с одной стороны волны поднимались, за борт суденышка плескали, а между берегом и нами – штиль, вода спокойная, прозрачная и даже будто светилась. Чаек налетело столько, сколько я никогда в наших краях да и ни в каких других тоже не видел. Носились заполошные, что воронье, над головами, ветер их сбивал, в воду бросал, а они ему наперекор взлетали и вновь над нами кружили. Если б не ветер, спикировали бы чайки на наши головы, клювами бы в самое темечко.
Я на студенток посмотрел – сбились в кучку, дрожат, то на капитана, то на воду поглядывают. На Илюху бросил взгляд, а он на меня уставился, глаза круглые, большие, что наше озеро, чуть заметно кивнул на старушку. А она лицом к нам замерла у самого борта, руки расставила, голову запрокинула, глаза у нее закатились – одни белки видны, веки подрагивают мелко. Я подумал, что это старушка стихией управляет, она черную простыню по небу разостлала.
А Володьке хоть бы что.
– Бабуль, – опять начал он, не замечая непогоды да вообще ничего не замечая. – Хотите перекину? Под мышки возьму и на берег вас? Там песок вон, мягонько. Да и вы – что пушинка. Да я хорошо кидаю.
– Успокойся, шутник, – процедил Илюха сквозь стучащие зубы.
А старушка глаза открыла, руки опустила, крутанулась – да как перепрыгнет на берег! Мимо воды прямо на песок. Встала, колени отряхнула. Мы и рты разинули. Повернулась к суденышку, на Володю посмотрела, пальцем в него ткнула и сказала:
– А тебя еще принесут ко мне.
Володя вздрогнул, как электрический заряд сквозь него пропустили.
Мы затихли. Страшно стало, не по себе. У меня внутри будто льдом все сковало, тело дрожало, не мог успокоиться, а сердца не чувствовал, кровь в венах встала, дышал еле-еле, по щепотке воздух хватал. И все на суденышке замерли, пошевелиться не могли.
Я смотрел на берег, на старушку. Она брела по обрыву вверх. Обрыв высокий, долго по нему карабкаться, но старушка вдруг пропала из виду. Только что была, а теперь все – пустое место. Как в воздухе растворилась. И одновременно с этим угомонились чайки, успокоилось озеро, чернота исчезла, вернулся солнечный безветренный день. С нас спало оцепенение, как расколдовали. Студентки выдохнули хором, громко. Илюха с ними вместе охнул и тут же рот ладонью прикрыл. Суденышко затарахтело, и только тут мы поняли, что все это время мотор не работал, хотя капитан его не глушил.
Мы в молчании до своих точек и доехали. Помню, двигаться боялся, говорить не мог, а почему – не знаю.
О случае этом мы долго никому не рассказывали. Во-первых, и рассказывать нечего: мало ли что причудилось? Во-вторых, ни к месту, ни к делу не приходилось, и слов для этого случая не отыскать было.
Я едва подумаю о том, что в тот день случилось, как опять леденею.
Хуже всех пришлось Володьке. Его словно прокляли: за что ни возьмется, ничего не получается. С работы уволили, весь в долгах, жена и дети болеют по кругу, никак не могут выздороветь. Вроде ничего страшного – обыкновенная простуда, но так извела Володькину семью, жалко было на них смотреть. Собака у Володьки была, русская гончая, умнейшая – пропала в лесу, погнала зайца и не вернулась. Володя ждал ее неделю. Что ни день, выходил к лесу, смотрел в него не отрываясь, словно взглядом мог Ладу оттуда вытащить. Звал, но что толку? Непонятно, как такая умная собака могла заблудиться. С ней случалось, что убегала глубоко в лес, когда на лося ходили, мы не дожидались, уезжали, но Лада всегда приходила домой. Всег-да. Но не в этот раз.
Потом такое страшное случилось, что хочешь не хочешь в порчу, сглаз, проклятия поверишь. Володьку на охоте медведь заломал. Тоже удивительно: в наших краях медведи водятся, но редко их встретить можно. Не так их много да пугливые – людей сторонятся. Он не на медведя вообще охотился – на глухаря, потому и был один. Рассказывал потом, что медведь из ниоткуда возник, встал резко перед ним, никакого шанса на спасение. Мы, охотники, так-то знаем, как от медведя спасаться, но не когда нос к носу с ним встретишься.
Володька потом уже, когда лечился, вспоминал, что медведь тот странный был. Якобы глаза у него неестественно черные, как две пропасти. «В преисподнюю ямы», – так Володя их описывал.
У нас как говорят: идешь на кабана – готовь гроб, идешь на медведя – готовь постельку. В том смысл, что кабан от жертвы не отстанет, пока не убьет, а медведь может. И то ли Володя уже в беспамятстве от боли был, то ли и впрямь чудеса творились, но пропал медведь так же внезапно, как и появился. Володя говорил, что хлопок слышал, как если бы в ладоши кто-то ударил. Медведь его давил сверху своей тушей, но после хлопка исчез.
Заломал так крепко, что Володя признался – лучше б убил. У него после медвежьих объятий лишь шея поворачивалась да глаза моргали, ну, губы еле-еле шевелились. Остальное болело и не двигалось. Переломана чуть ли не каждая косточка.
Мы Володьку по больницам начали таскать. В Вологду ткнулись, там говорят: «В Питер езжайте». В Питере Володьку собрали, но на ноги не поставили, боль не забрали, руками развели, в Москву отправили. В Москве и так попытались помочь, и этак, боль подуспокоили, но сказали: «Так лежачим и останется».
Привезли мы Володьку домой. Дальше что делать – не знаем. Ну навещали друга. Ну подбадривали. Че еще? Больше от нас толку никакого.
Как-то приходим, а Володя и говорит:
– Мне
