станем мы пленниками знахарки, убьет она нас, как Володю? Но мы подбрели. Окошко-то, повторюсь, низенькое, пришлось нам с Илюхой лечь на землю, прижаться к нему лбом, чтобы лучше видеть. Но рассмотреть мало что удалось: крохотную печку, на ней ноги из-под одеяла торчали и не шевелились. Володькины то ноги, нет ли – не поймешь. Одно понятно: не медвежьи лапы.
– Все. Насмотрелись, – прогнала нас знахарка.
По весне, как снег сошел в лесу, принесли мы в очередной раз спирта. К дому знахарки подходим, а перед ним на лавочке в нелепой сорочке до самых пят Володька сидит, на солнце греется. Спиной о стену оперся, худенький-прехуденький, щеки впали, бледный. А врачи говорили, что и сидеть не будет.
С нас точно груз свалился. Даже будто посветлело вокруг. Уже и лес не такой страшный, и стволы елей не такие черные.
– Не знаю, как лечила меня бабуля, – Володя говорил еле слышно, медленно, перед каждым словом воздуха в легкие набирал. – Травы какие-то давала, натирала все тело. В баню таскала, спиртом поила, а потом ходила по мне, шептала, стучала. Больно, но под спиртом чуть притуплялось. Мне в полузабытьи чудилось, что не бабуля по мне топчется, а тот самый медведь. Что-то волосатое и тяжелое точно было, не знахарка же – она вон какая сухая, легонькая. А больше ничего не помню, как туман. Я не то в сон проваливался, не то умирал, а потом воскресал. Чувствовал один жар да тяжесть. И с каждым разом все легче, легче становилось. Сначала руки отошли, потом туловище. Сел вот. Правда, без опоры не могу.
– Ты тут останешься? – спросили мы.
– Тут, – ответил Володя. – Бабуля меня не отпустит. Да и сам не пойду. Не могу и не хочу. Бабуля обещала, что бегать буду. Только на охоту приказала больше не ходить.
Не помню уже, сколько Володька у знахарки провел, но вылечила она его. Бродит наш Володя. Не бегает, хоть и обещал, чуть прихрамывает, но сам, без костылей. И на охоту действительно не ходит. И мы с Илюхой почему-то тоже перестали. Раньше по молодости то на зайца, то на глухаря, то на лося. А после случая с Володей как отбило.
– Ничего себе! – сказала блондинка. – То есть она от любой болезни исцелит?
– Может быть, – пожал плечами Михаил.
– Так медведем все же она обращалась или нет? И зачем она тогда Володю вашего заломала, а потом вылечила? Это, получается, она не просто знахарка, но еще и ведьма?
Вопросы от блондинки так и сыпались.
– Чего не знаю, того не знаю, – ответил паромщик.
Он и впрямь не знал – для самого загадка на всю жизнь. Разбираться не хотел – тревожно. А про болезнь юлил, недоговаривал: спасла знахарка не только Володю, но и брак Михаила. Но молодежи о его личном, сокровенном ни к чему знать.
– Вот бы к ней попасть… – сказала блондинка. – А где она живет?
– Туда и не пробраться уже, думаю. Да и давно это было. Померла уже, наверное, знахарка.
Блондинка вздохнула. Парня история не впечатлила. Михаил привез их обратно, пожелал удачи в поисках чертей и леших.
8. Ира
Тело свело от неудобной позы, дочка горячо дышала в шею. Ира сползла с кровати, легла на пол. Вытянула ноги, вытянула руки – хорошо. Закрыла глаза, попыталась уснуть – не получилось. Неровный, неудобный пол, от которого и летом шел холод, упирался досками в лопатки.
Ира встала. На цыпочках прошла на кухню, набрала в ладони холодной воды и плеснула в лицо. Посмотрела на отражение в крошечном зеркале над ржавой раковиной. Лицо расползлось, красивые зеленые глаза прятались за отекшими веками, снизу напирали щеки. Влажной рукой провела по волосам. Заметила новые седые. Ухмыльнулась недовольно – толстая, седая, старая. Подумала: «Может, и прав Миша, куда я рвусь? Какой мне город? Остаться, дожить свое в Заболотье, не дергаться».
Аленка вздохнула громко во сне. Ира тряхнула волосами: «Нет, даже не думай о таком! Надо уезжать. У тебя дочь!» Оставалось уговорить мужа. Ехать без него Ире казалось неправильным, да и Алена, она знала, могла упереться и сказать: «Без папки никуда!»
Наспех оделась и пошла на работу, хотя магазин через час открывать, а до него минут пять ходу.
Проклятой копеечной работы скоро могло не стать. На прошлой неделе заезжал Пал Юрич, владелец сети мелких магазинов в деревнях, говорил, что работают в убыток. Летом за счет дачников чуть больше выручка, но все одно – копейки. К осени, он думает, придется «перейти на машину», что будет привозить продукты в Заболотье раз в две недели, выдавать пряники и батоны из кузова. Ира и напарница Лариска станут не нужны. Идти работать некуда: колхоз встал, школу и сад закрыли, Дом культуры превратился в заброшку. По профессии, библиотекарем, Ира не может, потому что нет у них давно библиотеки. В соседние поселки не получится ездить – рейсовый автобус ходит раз в неделю. Зимой и вовсе могут отменить.
Ира одновременно злилась на Пал Юрича – приехал весь важный, при костюме, сразу видно, что ему нет дела до проблем подневольных, захочет и закроет магазин, вышвырнет продавщиц на улицу, – и радовалась, что так складывается. Даже ждала этого закрытия. Представляла, как только станет известна дата – «до восьмого работаем», она придет и скажет Мише: «Теперь точно переезжаем».
Пал Юрич даты не называл.
Деревня не спала. Лишь городские да дети любят подольше поваляться в кроватях.
Дед Ефим гнал корову на поле. В Заболотье уже коров не держат, только у Ефима осталась его Марта, и у Савельевых – Ира не знает кличку. А раньше выгоняли с каждого двора по корове, а то и по две, телят выводили. Колокольчики болтались на толстых шеях, звенели на всю округу. Коровы мычали, будто песню под звон заводили. Теперь же проще молока в магазине купить, чем со скотиной возиться. Некоторые заводили коз – с ними легче. Ира не любила козье молоко, противное, со старческим душком.
– Ирусь, на работу уже?
Теть Таня оперлась локтями о забор, поправила грязной рукой платок, на лбу оставила черную полоску.
– Да, решила пораньше. Пройдусь, подышу воздухом. А вы что так рано на огороде?
– Да пока комарье не налетело. В другое время не дадут и грядку прополоть. Едяа-ат. Ой как едят! Но сегодня тоже плохо – мошка. В глаза вон лезет. Верка ваша сказала, что мошка ванилину боится. Говорит, надо пакетик проколоть
