в Белозерск за покупками – в удачные недели в райцентре можно было достать дефицитное. Выхватили Мише новые брюки, Ире тонкий зеленый шарф на теплую погоду, везли деликатесы к ужину – колбасу, которая в Заболотье не продается, пирожные. Маме шаль нашли, пуховую, чтоб не мерзла зимой. Папе у местного рыболова-умельца выменяли ведро яблок на самодельную блесну.
Пожар увидели с дороги. Огромный столб черного дыма взмывал над деревьями. Вороны раскаркались по макушкам: «Твоя беда. Не твоя беда. Твоя беда. Не твоя беда. Твоя беда». Несмотря на ясный день, вокруг помрачнело, сгустился воздух, сжал машину.
– Не у нас ли горит? – прошептала Ира и сжала Мишину руку.
Можно было не спрашивать, и так понятно: горит в Заболотье, в той стороне других деревень нет. Забегали, засуетились мысли в голове: что горит, кто горит, успели ли спастись, вывели ли котов и собак, не перейдет ли на соседние дома? Ира убеждала себя, что горит сарай, заброшенный дом – что угодно, где не было людей. Сердце же ее замедлилось, и грудь в предчувствии беды сдавило – не вздохнуть. Миша нервно щелкал костяшками пальцев.
Затем они увидели, что пожар на их улице.
Затем они увидели, что пожар у них.
Дальше смутно, как в тумане, нет – в дыму. Толпа людей. Брошенные пакеты с покупками. Огромное зарево. Запах дыма. Кашель от него. Люди бегают с ведрами. Мужики окапывают соседние дома и дорогу. Нескончаемые крики.
Крики, криКИ, КРИКИ.
Михаил бросился к дому, чьи-то руки схватили его с двух сторон: «Не надо, Мих! Стой!» Он вырвался. Его опять схватили: «Стой!» Миша кричал: «Там мои родители! Где мои родители? Мама? Папа?» Кто-то сказал: «Мих, соболезную». Миша кричал: «Вы их не спасли! Вы их не спасли!» Кто-то сказал: «Мы пытались». Миша кричал: «Покажите мне их!» Кто-то сказал: «Не надо».
Ира упала на колени перед домом. Ее тоже окружили, просили отойти, предлагали воды, таблеток, полежать, подержать. Ира сказала: «Уйдите». Растопырила руки, чтоб никто не приблизился.
Крыша дома рухнула с жутким треском. Крики стали громче. Вдалеке послышался вой сирены. Через пять минут пожарная машина поливала дом Смирновых – то, что от него осталось: обгорелые бревна и пепел. Пожарные машины из Белозерска долго едут, не успевают ничего потушить в отдаленных деревнях. И спасти никого не успевают.
Огонь потушен. Тела родителей Миши увезли в морг. Толпа начала расходиться. Ира стояла на коленях перед домом. Миша лежал на земле чуть поодаль от нее. Их пытались поднять, звали к себе, но они не слышали никого. Постепенно пожарище опустело. Ярцевы раза три выходили на крыльцо, звали соседей, но, не получив ответа, уходили обратно в дом.
Ира с Мишей провели у пепелища всю ночь. Потом она встала, подняла мужа, повела в единственное место, где им могли помочь, – к своим родителям.
Лидия Васильевна встретила их на крыльце, словно ждала, знала, что придут, заняла собой весь проем, закрыла спиной папу. Они не пришли к пожару, узнав, что горят Смирновы, хотя все Заболотье собралось помочь или поглазеть. Ира с Мишей в доказательство беды принесли с собой запах дыма, копоть на лицах и одежде, слезы.
Миша физически был здесь, но разум его сжался до точки и отполз на самую глубину, туда, где дом цел, родители живы. Парень привалился к забору, стек по нему на землю, уткнул голову в колени и замычал, тихо и жалобно: «М-м-м».
– Что надо? – спросила Лидия Васильевна.
Ира думала, что слова будут не нужны, что они войдут в дом, сядут за стол, стараясь не испачкать половики и мебель. Мама молча поставит перед ними по чашке горячего чая. Папа сдвинет чашки к окну, вместо них – стопки с самогоном, четыре штуки. Выпьют залпом, стукнут донышками по столу. Потом папа вздохнет, тяжело и громко. А мама тихо скажет: «Идите умойтесь. Я пока в твоей комнате вам постелю». Остальное потом: разговоры, как дальше жить, как перебрать прошлое, как позабыть его. Обняться – тоже потом, но непременно.
Вместо этого: «Что надо?»
В груди у Иры зажгло, будто и туда добрался пожар, сердце превратил в уголек, он упал вниз, прочертив черную полосу по всем Ириным внутренностям. Она смотрела на маму, на окна дома, пыталась разглядеть папу, но он прятался в темноте узкого крыльца, не встревал. Не сказал: «Да ладно, давай на одну ночь пустим». Но и не ушел – был свидетелем, был соучастником. Ира не понимала, что говорить, казалось, что слова и не нужны, но мама их требовала, поэтому Ира выдавила:
– Пустите?
Лидия Васильевна выпрямилась, подбородком ткнула.
– Ты заходи, а его не пущу.
Иру обожгло еще раз, будто мало пожаров в этот день. Щеки загорелись, внутри полыхало. Хотелось заорать – на маму, на папу, на дом, на ситуацию, разрыдаться в голос на весь Тупик, чтоб слышали люди, чтоб открывали окна, чтоб обсуждали потом, каков скандал был у Веселовых. Но Ира сдержалась. Подняла отсутствующего Мишу, положила его руку на плечо и побрела к теть Вере. Надеялась, что хотя бы та не прогонит.
Родители вслед им не смотрели, тихо закрыли дверь.
Они пожили пару недель у теть Веры. Миша пил до беспамятства. Ира его не укоряла, потому что не знала, чем другим заглушишь страшную боль. Ее же чувства превратились в пепел, развеялись над Заболотьем, упали на головы родителям, но те стряхнули, не зная сожаления.
Теть Вера, оказавшаяся ближе всех, не ругалась: терпеть пьяного Мишу было не так и сложно, он напивался тихо за столом, потом падал, постоянно плакал и не говорил ни слова. Через две недели пришел в себя, страдать не перестал, но пить бросил. Привел Иру в их мрачный, убогий домишко, занял ничье, присвоил временно, но получилось, что навсегда.
Те брюки, что они купили в Белозерске, Миша никогда не носил. Шарф Ира отдала Машке, попросив при ней не надевать. Колбасу и пирожные сожрали собаки. Шаль, никому не нужная, затерялась в суете.
9. Родители
Ира и Миша детьми были – одному четыре, второй три, поэтому не помнили этой бессмысленной ссоры, после которой Смирновы и Веселовы перестали здороваться. Открыто не враждовали, но терпеть друг друга не могли. С годами старые обиды заржавели, но, когда дети захотели быть вместе, шестеренки заскрипели, задвигались, родительское нутро взбунтовалось: не бывать этому! И если Смирновы махнули рукой: «Дети – не мы. Кто старое помянет…», то Веселовы стали ненавидеть Мишиных родителей
