и на лоб повесить, и вроде как мошка лезть-то и не будет. У тебя ванилин в магазине как? Есть?
– Да вроде был.
– Ну, зайду тогда, – пообещала теть Таня. – Ты сегодня до скольки?
– Да как всегда, до восьми.
– Ну успею. А то еще надо огурцы полить. Огурцы что-то в этом году не идут. Наверное, надо от этой «Зозули» отказываться. У Вальки Петровой «Мужик» хорошо растет. Буду его на следующий год садить.
Ира кивнула. Сама она ничего не высаживала, вызывая недоумение односельчан. Разговоры об огородном в Заболотье начинались в марте: кто уже рассаду высадил, какую, сколько, у кого какой сорт помидоров или огурцов в прошлом году лучший урожай дал. Затем обсуждали, у кого что на подоконниках взошло, какой высоты. К маю начинали переживать, что рассаду пора бы на грядки и в теплицы, а земля холодная. Потом начиналась гонка: кто быстрее все высадит. А дальше по накатанной – сравнить, у кого больше колорадских жуков на картошке, уродился ли горох, не сожрали ли гусеницы капусту.
Ира не поддерживала огородную болтовню, ей неинтересно, хотя девчонкой она и грядки полола, и огурцы поливала, и жуков собирала, и картошку копала, но так надоело, что и говорить об этом тошно. Договорилась с теть Верой, что поможет ей с огородом (заставляла Алену это делать), а та делилась урожаем.
На соседней улице на Иру тявкнула собака. Тут же оборвалась, будто чуя, что хозяева спят и будить их не надо. Ира усмехнулась – ну и собака, одно название, а не пес. Понавезли из города диковинных, у которых и уши не уши, и хвост не хвост, и тронуть их нельзя, а то испугаются. Нет чтоб дворнягу завести, лохматую, грязную, чтоб все лето в репьях пробегала и ухо неизвестно где надорвала.
До открытия магазина сорок минут. Ира и не заметила, как пришла в Тупик – улицу на другом конце Заболотья. По документам Приречная, но никто ее так не называл. Как-то приехали электрики из Белозерска, спросили: «А где у вас Приречная улица?» Им ответили: «У нас такой нет». Есть Тупик. Он и впрямь заканчивается ничем: у последнего дома обрывается дорога, а через десяток шагов река без моста, за ней лес, густой и темный.
Когда-то Тупик считался лучшей улицей Заболотья: река рядом, но даже в сильное половодье не добирается до домов, потому что берега обрывистые, высокие. Вид на лес и тишина. Это была самая тихая улица всей деревни. Никогда здесь не пела разгулявшаяся молодежь, не лаяли безумные собаки, не хохотали девицы. Покой.
Тупик сгнил первым, уже не осталось ближайших к реке домов – обвалились, часть бревен местные перетаскали на дрова. Дорога заросла крапивой и иван-чаем. Два дома на краю улицы пока стояли, хоть и кренились друг к другу, ища поддержки.
У одного из них и застыла Ира.
Он не был самым большим и красивым домом в деревне, таким, про который бы спрашивали: «А кто тут живет?» Обычный деревенский в один этаж с пристройкой под коровник и большим огородом на заднем дворе. Со скромными наличниками и неизменно зеленый, будто хотел замаскироваться под лето. Родной Ирин дом. Дом, в котором она выросла, сделала первые шаги, сказала первые слова, впервые получила ремня, радовалась первой любви, плакала, когда она прошла. Здесь она знала каждый закуток, даже самый темный. На ощупь. По запаху. Стоит закрыть глаза, чтобы не видеть эту развалюху с грязно-зелеными чешуйками краски, содранными наличниками и рухнувшим задним двором, как дом воскресал, приосанивался, вновь становился жилым.
Ира мысленно открывает калитку, которой нет, жесткая пружина заставляет ее вырваться из рук, хлопнуть, вместе с ней хлопает и окно, раскрывается, на улицу вылетает белая кухонная занавеска, но ее удерживает карниз, тянет обратно в дом. Утоптанная тропинка, выложенная кирпичной крошкой, крыльцо маленькое, узкое, – два человека не разойдутся, – а ступеньки высокие, маленькая Ира по ним не ходила, а карабкалась. Сени. Так эту часть дома называли бабули, остальные говорили просто – прихожая, темная, в углу сушеная рыба, веники, старый шкаф со старой посудой. Ближе к двери – ряд гвоздей вместо вешалок, на которых никогда не оставляли одежду. Тяжелая дверь в основной дом. Ира дергает ее – раз, два, три. С четвертой попытки дверь открывается. Еще одна прихожая, светлая, старенький линолеум, шумный холодильник, на нем куча шапок, рукавиц, шарфов – комом и зимой, и летом. В эту прихожую выходит часть печки – случайно выглядывает, любопытная. На левом углу откололась штукатурка. Сколько печь ни ремонтировали, угол всегда отколот – его постоянно задевал папа, то сапогами, что хотел просушить на печке, то инструментами, то дровами.
Папа…
Ирочка пытается забежать в комнату, пересечь проходную родительскую спальню и спрятаться в своей. Оказаться на высокой кровати, под покрывалом из разноцветных лоскутков. Обнять Пухлю – любимого плюшевого кота, одноглазого, с оторванным хвостом. На подоконнике шесть деревянных неказистых солдатиков, папа выстругал, когда маленькая Ира начиталась «Урфина Джюса» и захотела свою деревянную армию. Солдатики вышли неровными и занозными, играть в них было невозможно, но выкинуть Ира их не дала, поставила на окно, чтоб защищали от ночных монстров. По стенкам там-сям налеплены детские рисунки: солнышко с тучкой, выдуманное существо по кличке Вуух, кошка Мурка, трое – мама, папа и девочка с торчащими вверх оранжевыми косичками.
Семья.
Ира делает шаг, шелестит межкомнатной занавеской из открыток и скрепок, но слышит: «Доча?» И ее затягивает на кухню. Ира упирается – это ее воспоминания, она ими управляет, но не может сопротивляться. Массивный стол у открытого окна, та самая белая занавеска, уже не пытается вырваться наружу, открытые полки с чашками, чугунками, тарелками под вышитыми салфетками.
«Доча?»
Не оборачиваться. Не оборачиваться. Не оборачиваться.
«Доча?»
Ира оглядывается. Возле печки стоит мама, готовит. Они смотрят друг другу в глаза. Иру выносит из дома обратно на заросшую иван-чаем и травой улицу. Дом ссутулился сильнее. Ира уходит прочь не оглядываясь.
Не заметила она и того, как оказалась рядом с бывшим домом Миши. С тем, что от него осталось. Место пожара давно заросло травой, оставив пустоту между домами Климовых и Ярцевых, но Ире виделось черное пятно, огромное черное пятно и столб густого дыма над ним. Она старалась обходить эту улицу, потому что знала, что нахлынет, что вернется боль, хотя столько лет прошло, должна бы притупиться. Воспоминание придавило ее, не позволяя двинуться с места.
* * *
Ира с Мишей получили зарплаты, талоны, наняли машину и уехали
