машин, ни людей под раскрытыми зонтами мечущихся по тротуарам.
Отвратительная, испорченная публика. В своей безграничной глупости — как овцы. Туда-сюда, туда-сюда.
Всё это не интересовало его. Не здесь. Не сейчас.
Он переоделся заранее — так шансы были выше. Словно в полусне сидел за рулём, позволяя машине двигаться вместе с потоком, и воспринимал сгущающуюся тьму лишь как благоприятное обстоятельство. Время от времени из полуоткрытого рта вырывался глухой, утробный рык.
Постепенно городская суета осталась позади. Теперь он проезжал через тихий жилой квартал, где лишь каждые сто метров попадались бледные островки фонарного света — они обнажали мокрую землю во всей её грязно-блестящей мерзости.
Апатия сменилась предельной концентрацией.
Впереди — самый сложный этап. Всё остальное по сравнению с ним — пустяки.
Несколько месяцев подготовки. В разных местах он выкопал несколько ям. Ящики уже лежали в них — крепко сколоченные, хорошо замаскированные, скрытые от случайных глаз.
Самую важную задачу он уже выполнил — с той позорной бабой, — но знал, что это лишь начало. Обязательная часть программы. Теперь начиналась произвольная.
Он рассмеялся. Коротко, отрывисто, почти истерично.
Да. Теперь всё по-настоящему начинается.
Кулак обрушился на руль.
— Дрянь, — прошипел он, и кулак ударил снова. — Они повсюду. Бесстыжие и лживые. Они плохие.
Одна рука отпустила руль, скользнула между ног, надавила на грешное место.
— Дрянь, — прохрипел он, задыхаясь, пока давление нарастало. Сосредоточиться на дороге становилось всё труднее — тело посылало импульсы, требовало немедленно остановиться, и это мерзкое, грешное место на его грязном теле не желало молчать. Но он не допустит этого. Ему нужно…
Вдруг — впереди, наискосок — он заметил фигуру. Женщину. Она как раз проходила под одним из фонарей, метрах в двухстах справа.
Он сбавил скорость. Остановился. Огляделся, бросил взгляд в зеркало заднего вида.
Никого.
Вот идёт такая дрянь, будто всё в полном порядке.
Он открыл бардачок, достал карту города, скомканную тряпку и закрытую стеклянную бутылку. Опустил боковое стекло — чтобы дрянь не подействовала на него самого. Развернул карту, положил на пассажирское сиденье. Открутил пробку, прижал тряпку к горлышку, резко перевернул — ткань жадно впитала жидкость. Теперь нужно было действовать быстро. Острый запах поплыл по салону, несмотря на открытое окно.
Когда он почти поравнялся с ней, она обернулась.
Он затормозил, перегнулся через сиденье, открыл пассажирскую дверь.
— Извините, — произнёс он.
Переодевание сыграло свою роль. Свет в салоне вспыхнул при открывании двери, и она заглянула внутрь. Молодая. Чуть больше двадцати.
— Не могли бы вы мне помочь? — спросил он, указывая на карту. — Не подскажете, где я нахожусь? Я совершенно заблудился.
Она на миг заколебалась, потом улыбнулась и наклонилась к карте.
Достаточно далеко. Хорошо.
Как раз в тот момент, когда она собралась выпрямиться — видимо, почуяв запах, — его правая рука схватила её за затылок, левая метнулась вперёд и прижала пропитанную тряпку к её рту. Она глухо закричала в ткань, попыталась вырваться — но в наклонённом положении у неё не было сил, тогда как он всем весом навалился сверху. Шансов у неё не было никаких. Движения становились медленнее, слабее — и затихли. Без сознания она осела на сиденье, ноги всё ещё свисали наружу.
Он отпустил её, вышел, обошёл машину. Быстрый осмотр по сторонам — по-прежнему никого. Через две минуты снова сел за руль и прошипел, почти ласково:
— Ну вот видишь.
И поехал дальше.
До выбранного места добрался примерно за двадцать минут. По пути один раз остановился — при открытых окнах еще раз прижал смоченную тряпку к её рту и носу, удостоверился, что она не очнётся раньше времени.
Места он выбирал тщательно. Все они находились там, где почти никто не появлялся, — но при этом позволяли подъехать на машине по твёрдому покрытию хотя бы на несколько сотен метров.
Заглушив двигатель, он вышел. Из багажника достал несколько узких ремней и длинную верёвку в несколько миллиметров толщиной, вернулся к пассажирской двери. Отодвинул обмякшее тело в сторону, попытался посадить её более-менее прямо — но мешал толстый плащ. Пришлось снимать.
Это оказалось трудоёмким делом. Две минуты он, кряхтя, ворочал безвольную верхнюю часть её тела во все стороны, пока наконец не стащил плащ и не выдернул его рывками. Швырнул на заднее сиденье, несколько раз глубоко вздохнул.
Первым ремнём пристегнул её ноги к сиденью. Она коротко застонала.
Скоро очнётся. Надо торопиться.
— Подожди ещё, — пробормотал он, слегка задыхаясь.
Второй ремень накинул ей на шею, пропустил за подголовником и затянул — она начала хрипеть. Чуть ослабил, чтобы могла дышать. Но следил, чтобы ремень оставался тугим.
Затем взял верёвку и связал её запястья — так, чтобы остался длинный свободный конец, который просто оставил свисать.
Она снова застонала, теперь громче.
Вот-вот очнётся.
Он открыл бардачок, достал широкий рулон тканевого скотча. Характерный звук разматываемой ленты разорвал тишину.
— Молчи, — сказал он, тяжело дыша, наклонился к ней и прижал ленту ко рту, плотно придавив к щекам. Хороший скотч. Не отстанет. Она попыталась выгнуться — ремни не пустили. Лишь голову она могла чуть повернуть в сторону.
Потом она окончательно пришла в себя.
Широко распахнутые глаза уставились на него — и в ту же секунду, когда до неё дошло, в каком она положении, она начала дёргаться, извиваться, рваться из пут. Но против тугих ремней и верёвки на запястьях у неё не было ни единого шанса.
— Слушай меня, дрянь, — хрипло произнёс он. — Ты должна делать то, что я говорю. Поняла?
Её глаза метались из стороны в сторону, переполненные ужасом. Наконец она медленно кивнула.
Он огляделся. В темноте почти ничего не было видно: с одной стороны — почти чёрная стена деревьев, с другой — едва угадывались широкие поля. Он присел на корточки рядом с ней.
— Ты боишься, — сказал он, почти задумчиво. — Маленький, грязный страх, правда? Он делает тебя трусихой и отбирает способность жить. Страх превращает людей в лжецов. Знаешь?
Пауза. Её лицо блестело от слёз. Глаза, казалось, вот-вот вылезут из орбит — эта паника так его бесила.
— Ты больше ничего не говоришь — это хорошо. Так ты больше не сможешь лгать. Понимаешь, что я тебе помогаю? Чувствуешь? Ощущаешь очищающую силу страха?
Ещё одна пауза. Он смотрел на неё с интересом исследователя, наблюдая, как она всё ещё пытается шевелить связанными руками и ногами.
— Где строгают — там стружка
