голосе смесь отвращения и ярости — и не пытался его скрыть. — Но тогда зачем вообще верёвка? У них и без того не было шансов выбраться.
Он отошёл в сторону, давая место криминалистам, и остановился, глядя в землю.
— Чтобы они не смогли сорвать скотч с глаз и со рта, — произнёс он наконец. — А зачем заклеивать глаза и рот — мне приходит в голову только одно. Он дополнительно усиливает их страдания. В первое время они не знают точно, что с ними происходит. И при этом уверены, что не смогут подать знак.
ГЛАВА 19.
Парковочное место нашлось почти у самого входа — редкая удача для тихого Полле. Ева заглушила двигатель и осталась сидеть в машине. За лобовым стеклом плыл привычный уличный пейзаж, но она его не видела — взгляд скользил сквозь дома, деревья, прохожих, не задерживаясь ни на чём. Рядом с входной дверью поблёскивала латунная табличка:
Д-р мед. Буркхард Ляйенберг Врач, невролог, специалист по психиатрии и психотерапии
Ниже — часы приёма.
Она чувствовала себя полностью опустошённой — вялой, выжатой, лишённой воли даже к простейшему движению. Может, дело в том, что она сопротивляется этому визиту? Но сопротивляется ли на самом деле? Ева не могла дать себе честного ответа. Зато одно она знала твёрдо: так дальше продолжаться не может. Эти сны должны прекратиться.
Или всё-таки называть их не снами, а переживаниями?
Если ей придётся пережить это ещё раз — если в следующий раз она снова окажется заперта в том гробу, — она, пожалуй, сойдёт с ума окончательно и бесповоротно. Что-то в ней сломано. Всегда было сломано. Всю жизнь она с упрямой решительностью уклонялась от врачей, которые могли бы поставить ей диагноз и тем самым превратить смутный страх в официально подтверждённый приговор. Справлялась — даже когда из памяти бесследно исчезали целые часы. Но теперь воспоминание о том гробу выжгло себя в сознании намертво: боль, удушье, темнота — и страх, прежде всего страх, — и с этим она справиться не могла. Помощь была нужна. Это должно прекратиться.
Ева собрала остатки воли, толкнула дверцу и вышла на улицу.
Входная дверь дома оказалась незапертой. Коридор встретил её полутьмой, разбавленной молочным светом, падавшим сквозь фрамугу над порогом. Слева уходила вверх лестница, справа на стене белела табличка со стрелкой в сторону кабинета. Ева прошла по коридору до конца и оказалась в небольшой приёмной с несколькими стульями вдоль стен — без стойки регистрации, без ассистентки. Комната была обставлена с продуманной уютностью. Ева повесила пальто на вешалку и опустилась на стул.
Прошло несколько минут. Затем дверь открылась, и доктор Ляйенберг вышел ей навстречу.
Высокий — не меньше метра восьмидесяти пяти — подтянутый мужчина, которому Ева мысленно дала немного за сорок. От него исходила мягкая, почти осязаемая доброжелательность. Тонкие очки без оправы и коротко стриженные тёмные волосы придавали лицу вид скорее академический, нежели врачебный. Протянутая рука оказалась жилистой и очень ухоженной — ногти аккуратно обработаны.
— Доброе утро, фрау Россбах. Очень рад, что вы пришли. Прошу вас.
Голос его был мягче, чем можно было ожидать от человека с такой фигурой. Рукопожатие — твёрдым, но не агрессивным.
Кабинет оказался просторным и светлым. Ева едва подавила невольную улыбку, заметив у левой стены непременную кушетку с креслом, стоявшим к ней под тщательно выверенным углом. Благородный паркет под ногами, большой восточный ковёр в центре, у дальнего окна — массивный письменный стол из тёмного дерева. Ляйенберг опустился в кресло за столом; Ева нерешительно замерла посреди комнаты, пока он с улыбкой не указал ей на стул напротив.
Она села и тут же уставилась на стеклянную фигурку гольфиста, стоявшую перед ней, — сантиметров двадцать в высоту, на мраморном основании с какой-то гравировкой, которую отсюда было не разобрать.
Ляйенберг взял ручку, неторопливо покатал её между пальцами и посмотрел на Еву.
— Ева — надеюсь, я могу вас так называть? — Он не стал дожидаться ответа и продолжил без паузы. — Вибке по телефону рассказала совсем немного — лишь то, что у вас бывают очень реалистичные кошмары. Подробности я попрошу вас изложить чуть позже, а сначала хотел бы немного вас узнать. Если позволите, я задам несколько вопросов — отвечайте, пожалуйста, первое, что приходит в голову, не обдумывая. Понимаю, это не самое приятное занятие, но для анамнеза необходимо. Много времени это не займёт, а потом поговорим спокойно. Договорились?
— Да, договорились.
Он снова улыбнулся — тепло и без тени снисхождения, — и Ева с удивлением ощутила, как напряжение в плечах чуть-чуть отпустило.
— Хорошо. Сверим то, что сообщила Вибке. Ева Россбах, тринадцатое марта тысяча девятьсот семьдесят пятого года рождения, не замужем, детей нет. Верно?
— Верно.
Взгляд его изменился — стал внимательнее и чуть теплее.
— У вас была сестра. Та женщина, о которой я читал в газете?
Ева сглотнула.
— Да. Инге. Её убили. Но она была только моей сводной сестрой — у нас разные матери.
Ляйенберг смотрел ей в глаза — долго и пристально, так, что Ева не выдержала и опустила взгляд.
— Вам, похоже, важно это различие. Вы могли бы несколькими словами описать ваши отношения с Инге? Если, конечно, это не слишком больно.
— Нет, не больно, — тихо ответила Ева и снова посмотрела на него. — Никаких отношений у нас и не было. Мы много лет не общались. Уже в детстве мы были очень разными, и обращались с нами по-разному.
— В каком смысле?
Ева пожала плечами.
— Она была принцессой. Что бы ни натворила — сходило с рук. Она умела выкрутиться так, что в итоге выглядела ангелом. Настоящая стерва. Чем старше мы становились, тем хуже — особенно когда у меня… когда это началось.
Ляйенберг чуть наклонил голову.
— Когда что началось, Ева?
Она снова опустила взгляд на руки, лежавшие на коленях и судорожно сцепленные друг с другом.
Сколько она может рассказать этому совершенно чужому человеку? И сколько хочет?
— Ева, — мягко произнёс Ляйенберг, выждав паузу. — У каждого человека есть вещи, которые он предпочитает держать при себе. Без исключений. Может быть, из стыда. Может, по каким-то другим причинам. Это совершенно нормально. Человечно. Но когда воспоминания об этих вещах начинают причинять боль, мы больше не можем себе позволить молчать — нам нужно называть их своими именами, чтобы лишить их власти над
