безжалостно, до тошноты.
— Тот, с проломленным черепом, — Рольф Дариус, — раздалось так близко к уху, что Макс вздрогнул. — Мальчик — его сын Мануэль. Ему было двенадцать.
Макс смотрел на бескровное лицо ребёнка. Ни слова. Ни движения. Ничего.
А потом разум, судорожно цеплявшийся за реальность, дал сбой. Детские черты поплыли, как отражение в потревоженной воде, и когда вновь обрели чёткость — стали другими. Лицо молодой женщины. Красивой. Знакомой. Глаза распахнулись, взгляд рывком нашёл его — столько ужаса, столько отчаянной мольбы, что у Макса перехватило дыхание.
— Макс, что с тобой?
Голос Бёмера — хриплый, далёкий. Сознание ухватилось за него, как за канат, и потянулось обратно в настоящее. Прочь из прошлого. Прочь из того подвала. Прочь от…
— Макс! — Тяжёлая ладонь на плече, встряхнула. Перед глазами — лицо напарника. — Ты в порядке?
— Да. Нормально.
Он отвернулся от мёртвого ребёнка и провёл ладонями по лицу.
— Что с матерью?
— Наверху, с врачом. Видела всё. Шок.
— Попробую поговорить.
Макс пошёл к лестнице, не опуская взгляд.
Наверху, через распахнутую дверь спальни, он увидел женщину. Бёмер шёл следом. Она лежала на кровати неподвижно, с открытыми глазами, и смотрела в потолок. Пряди тёмных волос прилипли ко лбу.
На краю постели сидела врач, проверяла пульс. Услышав шаги, подняла голову.
— Доброе утро. Бишофф, уголовный розыск. Мой коллега Бёмер. — Макс остановился на пороге. — Можно поговорить с фрау Дариус?
— Нежелательно. У неё шок, нужна госпитализация…
— Она единственный свидетель, — Бёмер протиснулся мимо Макса в комнату. Негромко, но веско: — У неё могут быть решающие показания.
Врач задержала взгляд на пациентке. Нехотя кивнула и поднялась.
— Хорошо. Но я не ручаюсь, что она способна отвечать.
Бёмер подошёл к кровати. Женщина не шелохнулась.
— Фрау Дариус. Нам очень жаль. Мы понимаем, что вам пришлось пережить. Но нам нужна ваша помощь.
Тишина. Ни тени реакции.
— Расскажите, что здесь произошло.
— Он был такой уродливый.
Тихо — почти шёпот. Но быстро, неожиданно быстро. Макс подался вперёд, напрягая слух.
— Кто? — Бёмер мгновенно. — Кто уродливый? Тот, кто это сделал? Как он выглядел?
— Муха. Он… он… — Слеза выкатилась из уголка глаза, скользнула по виску, впиталась в подушку.
— Он убил моего мальчика… — Голос оборвался.
Бёмер коротко переглянулся с Максом.
— Можете описать этого человека?
— Муха. Уродливая муха.
— При чём тут муха?
— Я виновата.
— Фрау Дариус…
Голова дёрнулась. Глаза распахнулись — безумные, белые.
— Он сказал, что я виновата! — крик вырвался из самого нутра. — Я виновата! Я…
Ладони к лицу. Худое тело затряслось, мелко, потом всё сильнее, и наконец забилось в рыданиях.
— Достаточно, — отрезала врач, когда Бёмер потянулся к руке женщины. Два шага — и она у кровати. — Никаких вопросов. Вы видите, что с ней. Немедленная госпитализация.
— Хорошо. — Бёмер поднялся. — Мы подъедем. Куда?
— Университетская клиника.
Он кивнул Максу и вышел. Макс задержался на секунду — вздрагивающие плечи, лицо, зарытое в подушку — и пошёл следом.
Внизу они переговорили с криминалистами и судмедэкспертом, уже закончившим первичный осмотр. Череп Рольфа Дариуса размозжён молотком; молоток валялся на полу в нескольких метрах от трупа. Нож в шее мальчика, по всей видимости, принадлежал к набору кухонных ножей, найденному в одном из выдвижных ящиков.
— Что она имела в виду — про муху? — произнёс Макс вслух, когда полчаса спустя они вышли на воздух.
— Понятия не имею. — Бёмер поморщился. — Тяжёлый шок. Может, заметила муху в тот момент, когда при ней убивали сына.
Неубедительно. Но ничего лучше и Максу на ум не шло.
Через несколько шагов он остановился и с силой выдохнул. На душе было погано — глухо и тяжело.
— Что творится в больных головах этих ублюдков? — процедил сквозь зубы.
Бёмер дёрнул плечом.
— Знали бы — глядишь, что-нибудь предотвратили бы. Но ты меня удивляешь. Залезать к ним в головы — разве не твоя работа?
Макс не понимал, зачем это сейчас. И это его задело.
— Ладно. Объясню ещё раз. Ты путаешь две разные вещи. Попытка систематизировать мышление подобных субъектов — и в лучшем случае предугадать их следующий шаг — основана исключительно на анализе поведенческих паттернов. Статистическая база, корреляция с социально-экономическими характеристиками. Не более того.
Он поймал себя на мрачном удовлетворении, наблюдая, как лицо Бёмера вытягивается.
— Оперативный аналитик не составляет психологических портретов, как тебе до сих пор почему-то кажется. И не лепит фоторобот преступной личности. Знаешь почему? — Пауза. Взгляд в упор. — Потому что никто не в состоянии этого сделать.
Бёмер помолчал. Пожевал губу. Кивнул.
— Я это и говорю.
Развернулся и бросил через плечо:
— В управлении.
Макс провожал его взглядом, пока тот не скрылся за оградой и не хлопнул дверцей. Потом двинулся к своей машине.
Утренний Дюссельдорф тёк за окнами — чужой, ненужный. Макс не замечал ни домов, ни светофоров. Мысленно он снова и снова прокручивал увиденное в доме семьи Дариус — бывшей семьи Дариус — так, как делал после каждого осмотра места преступления.
Восстановить картину удалось. Взглянуть на неё холодно, отстранённо — нет. Бескровное лицо ребёнка раз за разом заслоняло все остальные образы, черты расплывались и собирались в женское лицо — глаза, распахнутые от ужаса, беззвучный крик.
Макс мотнул головой. Попытался снова. Тот же результат.
Ярость пришла без предупреждения — резкая, оглушительная. Ладонь обрушилась на руль. «Чёрт!» Ещё удар. Ещё. Он бил по баранке, пока слепая злость не притупилась настолько, чтобы можно было дышать.
Глубокий вдох. Стекло вниз. Лицо навстречу утреннему ветру.
Как вести расследование — грамотно, результативно, — если главный инструмент отказывает? Аналитический разум — единственное, что он по-настоящему умеет, — молчит.
Отчаяние подступало медленно, но неотвратимо. После того дела — дела, в которое он увяз эмоционально куда глубже, чем имеет право следователь, — им завладело неутолимое желание убирать психопатов с улиц. Но именно оно, то проклятое дело, теперь мешало работать. Делало каждый шаг тяжелее, чем когда-либо прежде.
Он поднял стекло, вызвал телефонную книгу через кнопки на руле, подвёл курсор к имени Кирстен. Глянул на часы — без малого семь. Обычно она в это время уже на ногах.
Сегодня тоже. Трубку сняла после второго гудка.
— Доброе утро, сестрёнка. Не разбудил?
—
