холодных объятиях, пол щетинился, впивался в пятки занозами. Дом был угрюм, суров с жильцами, и они оттого хмурились. Гостей он бесцеремонно выталкивал, не позволял задерживаться внутри дольше чем на пять минут. Теть Вера, подруга Лидии Васильевны, как ни хотела поддержать крестницу, Иру, после ссоры с родителями, подолгу находиться у молодых не могла, отхлебывала пару глотков чая и раскланивалась: «Все-все, мне пора. Лучше вы ко мне приходите, я пирогов напеку. Хорошо? Вот и договорились».
Ира с Мишей садились на скрипучую кровать – вроде новую купили, матрас хороший достали, а кровать в рухлядь превратилась, едва ее внесли в дом, – обнимались, и тяжелое, темное, невыносимое улетучивалось. Стены дома словно раздвигались, светлели, теплел пол, переставали скрипеть половицы. Боль от смерти Мишкиных родителей затихала, не драла сердце на куски. Ссора с родителями Иры казалась дурным сном.
Пока они обнимались…
Стоило расцепить объятия, разжать руки, отодвинуться, как наваливались обратно беда, боль, несчастья на головы. Проклятый дом вновь начинал давить.
Им было хорошо вместе. Любовь прячет от страданий, лечит сердца. Хотелось, чтобы этой любви было больше – чтоб до небес, до другого конца леса, до соседней области и дальше, еще дальше. Ира и Миша хотели ребенка. Не важно, мальчика или девочку, лишь бы здорового.
Ира испугалась этого желания, хотя оно обычное: в Заболотье беременели на первый-второй месяц после свадьбы. Испугалась, что ребенку придется расти в этом сером и давящем; непонятно, куда в их крошечном доме кроватку ставить. Испугалась, что помочь с малышом будет некому. Заплакала от мысли, что бабушки с дедушками не придут понянчиться с внуком или внучкой. Лет пять назад, представляя себя матерью, она рисовала в уме картинки, как папа усаживает внука/внучку на колени, рассказывает потешки, что в детстве пел Ире, а мама Лида ворчит, что ребенок не накормлен, пытается забрать его из папиных рук, он не отпускает, малыш хохочет, Ира пробует встрять, ее отодвигают: «Тебя вырастили и с дитем твоим управимся!» Столько любви в этой незатейливой сцене. Столько боли от понимания, что этого не будет.
Ира заставляла себя перестать представлять, перестать думать – примут ли родители хотя бы ребенка, родную кровь. Сначала нужно забеременеть. А это никак не получалось.
Поначалу Ира не волновалась – бывает, не у всех с первого раза. Когда же случилась вторая задержка, оказавшаяся очередным сбоем: – «Лето, меняется цикл», – как сказала фельдшер, – Ира не выдержала, разрыдалась прям на фельдшерском пункте. Мише рыдания принесла. Он обнял жену:
– Ир, не расстраивайся. Все получится. Все будет. Всего полгода прошло.
За эти полгода в Заболотье над Ирой начали подшучивать:
– Тошнит? Никак беременна?
– Ира! Ты что аж две банки огурцов тащишь? На солененькое потянуло?
– Ира! Дай мне водки две бутылки, да долго в руках не держи, тебе вредно.
И все пытались высмотреть: не растет ли у нее живот.
Когда Ира не забеременела и через год после свадьбы, по Заболотью поползли слухи, что она «пустая», больная, что с Мишкой они не спят, что Лидка их прокляла, поэтому детей у них не будет. Для деревни странно – пожениться и не завести детей сразу. Объяснить такое можно лишь болезнью или проклятием. Кто-то пустил слух, что Ира была беременна, да от стресса после пожара ребенка потеряла, а нового не может завести. Но слух не прижился, откинутый баб Люсей в сторону в первый же день:
– Эти ваши стрессы для городских придуманы. Мы, деревенские, покрепчее будем.
Ире невыносимы были косые взгляды, соскальзывающие на ее живот, шепот за спиной – заболотские не стеснялись обсуждать Иру при ней же, думая, что та не слышит.
Однажды баб Дуня, придя в магазин, заявила:
– Ирка! Черную тучу над тобой вижу, она тебе мешает дитем обзавестись. Помирись с родителями, Ирка, а не то так и ходить тебе пустой.
Ира прогнала баб Дуню, отказалась продавать ей хлеб. Не она, а родители не хотят мириться, что ж ей теперь, расшибить лоб в кровь о порог их дома, вымаливая прощение, которое, Ира точно знала, не наступит? Они в магазин только в Ларискины смены приходили или других за продуктами посылали, лишь бы с дочкой не встречаться. А если не получалось никого отправить, то приходил папа с запиской: «Хлеб, молоко, пряники 500 г, спички 1 уп.». Клал на прилавок помятую бумажку, отворачивался в ожидании, пока Ира товары выложит, денег давал без сдачи, сметал покупки в пакет и быстро-быстро выходил из магазина. Ни здравствуй, ни до свидания, ни взгляда на дочку.
Ире казалось, что она, и только она виновата в этой беде: она не может постараться и забеременеть, у нее что-то не так внутри, поломалось, не дает ей стать матерью.
Миша хмурился:
– Ты слишком себя накручиваешь. Все получится. Я в газете читал, что есть люди, которые по многу лет не могут забеременеть, а потом в пятьдесят рожают.
Ира взвинчивалась (вот тогда и начала впервые):
– Сказки! В пятьдесят? В пятьдесят?! Я не хочу ждать пятидесяти, Миш! В пятьдесят мне уже внуки нужны будут, а не дети, Миш! Что за бред?
– Я хотел поддержать.
– Не вышло.
Тогда он ее обнимал. Молча. Крепко. Ира успокаивалась, но ненадолго – до следующего дня, до новых пересудов по деревне.
* * *
В районной больнице голубые стены, но это не тот небесный, весенний, чистый цвет, а больничный – с примесью зеленого, грязного. На втором этаже протек потолок. Серое пятно расползлось, нависло угрожающе над кучей тряпок, посредине которых уборщица водрузила пластмассовый тазик. Сама уборщица с главврачом стояли возле тазика, задрав головы вверх, следили, как очередная жирная капля упадет вниз – плюх.
– М-да-а-а, – протянула уборщица.
– М-да, – ответил главврач.
Плюх. Плюх.
Ира осторожно обошла тазик, главврача с уборщицей, тряпки, мокрое, свернула в небольшой коридор, села на стул, достала талон № 8, сверила по нему – «кабинет 217».
Рядом с двести семнадцатым сидели две женщины – кудрявая, рыжая, круглая лет пятидесяти и ее ровесница в шапке, хотя в больнице было жарко. Ире спросить бы, за кем ее очередь и все ли в двести семнадцатый, но она стеснялась этого простого вопроса: «Кто последний?» Сказать: «Я после вас» или «Я перед вами» еще сложнее – голос пропадал, прятался, Иру не слышали, кричать не хотелось, она чувствовала себя глупо. Поэтому не стала спрашивать, кто последний: очередь на два человека, она пойдет третьей. Теперь нервно ждала, когда придет кто-то с номерком девять, задаст чертово: «Кто последний?» И Ире придется ответить: «Я». Конечно,
