в которое умершую уже переодели. «Я тебе помогу, не волнуйся. Похороним их в один день, сэкономим на поминках», – говорила теть Вера, а Ира качала головой, в которой никак не укладывалось, что ей придется хоронить тех, кто отказался с ней жить.
Было странно и страшно заходить в дом, порог которого не переступала много лет. И вроде все по-прежнему: те же комнаты, тот же запах, но занавески новые, другая скатерть, переложена печка – штрихи, которые заставляли знакомиться с домом заново.
Посреди большой комнаты два гроба. Ира не смотрела в них. Не села у изголовья, как положено ближайшим родственникам – быть рядом с утра до вечера, принимать соболезнования, говорить, каким замечательным человеком был усопший, принимать деньги на последний его путь. Не смогла. Не пересилила себя.
В поисках покоя она прошла в свою комнату. В свою бывшую комнату. Голые железные ребра кровати, пыльные окна – забросили, отказались от нее как от дочери. Нет пледа, рисунки сорваны со стен, выкинуты деревянные солдатики. Ира зажмурилась, представляя, как мама сжигает их в печи, а папа молча смотрит. Захотелось, как в детстве, лечь на кровать, обнять Пухлю. От него они тоже избавились?
Ира стала искать плюшевого кота, но не нашла. Вообще ничего из своих вещей не нашла. Только старая чумазая кукла с неровно нарисованными розовыми щеками. Ира не любила ее, оттого и щеки разрисовала, но это все, что осталось, поэтому пришлось ложиться на холодное железо кровати и прижимать к себе пластмассовое страшилище. Ира заплакала. В комнату зашла теть Вера, хотела что-то спросить, но замерла на пороге, потом села рядом с Ирой, погладила ее по плечу:
– Ну-ну, поплачь, девочка, поплачь. Полегчает.
Ира же хотела сказать, что она плачет не из-за мамы, не из-за папы, а из-за Пухли, его потерю не может пережить. Вдруг поняла, что врет самой себе: ей горько, что родителей не стало, ей больно. Теперь они точно не заговорят друг с другом. Никогда больше не заговорят. Никогда не помирятся.
Ира взялась за похороны родителей рьяно, словно и не было обид. Устроила их как полагается, Мишу заставила прийти, оставив Аленку Коршуновым – нечего детям на похоронах делать. С односельчанами притворялись, что все в порядке, не было никаких ссор, безутешная дочь хоронит сразу обоих родителей, держится, крепится, слушая бесконечные соболезнования. На поминках рассказывали о Лидии с Андреем хорошее. Ира, вспоминая случаи из детства, плакала и смеялась одновременно.
После похорон разбирала вещи, все родительские – ни одной своей. Надеялась, что упаковали в коробки оставленные ею платья, футболки, бусы, убрали на чердак, но и в самых дальних, самых пыльных углах дома не нашлось ничего Ириного. Даже ее любимая чашка пропала.
Выкинули.
Она боролась с обидой, придумывала родителям оправдания: платья отдали нуждающимся, чашка разбилась. Количество пропавших вещей росло, оправданий на все не хватало. Ком в горле становился плотнее. Ира упорно упаковывала вещи по коробкам, расставляла, разбирала: это убрать на чердак, это выкинуть, это оставить. Оставить немногое. Ира представляла, как они переедут в родительский дом, выждут сорок дней для приличия и переедут. Ей было неприятно об этом думать сразу после похорон, но отогнать мысли было никак. В уме Ира делала перестановку, наводила чистоту, проветривала комнаты, окончательно прогоняя дух мертвых. Представляла, сможет ли вообще тут жить. Не будет ли день за днем просыпаться, чувствуя себя виноватой за то, что радуется внезапно свалившемуся на их головы жилью?
Радость. Горе. Все смешалось. Тащило Иру в разные стороны, разрывало на части.
Вот уже третий день копалась Ира в родительских вещах. Она склонилась над одеялами, прикидывая – оставить или выкинуть. За кухонным гарнитуром нашлась пыльная, поросшая грязью статуэтка – ангел с обломанным крылом. Завалилась, не заметили. Этого ангела маме с папой Миша подарил. Вернее, пытался подарить, хотел понравиться, хотел положить конец молчанию между ними и дочерью. Споткнулся на пороге, сломал крыло, с виноватым видом протянул ангела Лидии Васильевне. Та засмеялась: «Ну и подарочки! От Смирновых ничего хорошего не жди». И выгнала Мишу. А ангела – в помойное ведро. Не долетел, вот и сохранился.
Ира попыталась отмыть ангела, но не получилось – грязь впиталась в гипсовую статуэтку. Психанула, кинула его, сломала второе крыло.
– Здравствуйте! – вдруг услышала она.
Голос незнакомый.
Ира подняла голову. В дверях стоял высокий мужчина, холеный – брючки со стрелками, ботинки блестят, портфельчик в руках. Сразу видно – городской.
– Вы к кому? – спросила Ира.
– Думаю, к вам. Смирнова Ирина Андреевна?
Ира кивнула. Мужчина достал из портфеля бумаги.
– Дело в том, что этот дом принадлежит мне, – сказал он.
– Думаю, вы что-то путаете, – ответила Ира.
А у самой сердце забухало, готовясь вырваться и упасть в темный, сырой подпол.
– Нет, не путаю. Вот бумаги.
Он протянул их Ире, она схватила, стала читать, но слова липли друг к другу, сливались в черное пятно.
– Ничего не понимаю. Это шутка какая-то? – спросила Ира, возвращая мужчине бумаги.
– Нет, не шутка, – спокойно ответил тот. – Ситуация такая. Ваши покойные родители продали мне этот дом еще при жизни. Если честно, за смешные деньги, тридцать тысяч, я не смог отказаться. Но при одном условии, что въехать я смогу только после их смерти. Я узнал, что недавно они умерли. Мои соболезнования. Получается, теперь дом мой.
Ира села на стул.
– Ваш.
– Мой. Извините, очень дачу хотел, а тут такое предложение. Они мне не сказали, что у них есть дочь. Хотя если б и сказали, я бы все равно согласился на такую сделку, уж извините. Надеюсь, вы в суд не будете подавать, потому что там не подкопаешься, все задокументировано, а мне не хочется на разбирательства время и деньги тратить. Уговор?
– Уговор.
Ира была уже не посреди вороха вещей, а в пустоте, в невесомости. Поднялась над домом, потом еще выше… и отключилась.
– А когда вы… вот это… ну, купили? – пролепетала она оттуда сверху.
– Дом-то? Да примерно четыре года назад. Честно, не думал, что так быстро он ко мне перейдет. Еще раз соболезную.
Еще до Аленки. Ох как больно! Грудь разрезали ножом, до самого пупка довели, вынули внутренности, вытоптали. Зачем они продали дом? Незнакомцу за копейки. Лишь бы ей не достался? Неужели мама и папа настолько Иру возненавидели, что на столько шагов вперед продумали свою посмертную месть? Ира пыталась заставить себя думать, что родителям просто срочно понадобились деньги, поэтому они продали дом за тридцать тысяч сребреников. Не получалось. В голове стучало-билось: «Предатели,
