предатели, предатели».
– Вы можете взять все, что вам нужно, потому что я от этого хлама избавлюсь все равно, – продолжал мужчина.
Ира же встала, сходила в уже точно не свою комнату, зачем-то взяла нелюбимую куклу, подняла ее за ногу, прошла по оставленным на полу одеялам, мимо мужчины, задев его плечом, на улицу, по улице, в нелюбимый дом.
Кукла. Уродливая кукла – вот что осталось у Иры от родителей. Вот что она заслужила.
Миша, узнав о случившемся, проверил документы – там все верно, дом переписан на некоего Евгения Игоревича Беляева. Вызнал у Иры мамины заначки – куда та прятала деньги. Забрался в дом, не нашел ничего. Да и велика ли сумма? Тридцать тысяч несложно потратить. Принес из дома украшения несостоявшейся тещи, Ира заставила вернуть – ей не нужно. Единственный раз Михаил посуетился из-за их жилья, да зря. Дом теперь того мужика. Не подкопаешься.
Ира, вспомнив, как муж суетился, бегал, узнавал ради нее, улыбнулась. Он говорил, что ему не нужен дом ее родителей, что он не хочет в нем жить – давят воспоминания, он чувствует себя чужим, словно и без родителей стены отторгают его. Но готов был переехать, потому что Ира так хотела.
А Евгений Беляев не стал в Заболотье жить. Приехал пару раз, вытащил всю мебель, вывез ее из деревни – и пропал. Что там с ним случилось – бог знает.
* * *
Чай остыл. На подоконнике крошки от сухаря. По улице проехал фургон, затормозил возле магазина. Ира вскочила: хлеб привезли.
Она едва успела открыть узкое длинное окошко в другом конце помещения, как через него на стол упал деревянный ящик с ровными буханками черного хлеба.
– Доброе! – крикнул снаружи Митя, водитель фургона.
– Доброе! – наклонилась к окошку Ира и принялась аккуратно складывать ящики с хлебом.
Он был теплым – прямо с хлебозавода. Ире вспомнилось, как она в детстве прибегала в этот же магазин, покупала две буханки хлеба, одну зажимала под мышкой, от второй отщипывала по кусочку и ела. Домой приносила обглоданную буханку, и мама улыбалась, спрашивала: «А почему хлеб с дырками?» Ира отвечала: «А это мыши!» Мама смеялась: «Ну проходи, мышь!»
Мама смеялась…
В магазин набежали покупатели – хотели теплого хлеба. Ира подписала приемку через то же узкое окошко, крикнула Мите:
– Ящики, как всегда.
Она видела только плечи водителя, но знала, что он кивнул и пошел к сарайчику позади магазина, в котором его уже дожидались ящики из-под вчерашнего хлеба.
– Ирочка! – по прилавку постучали. – Долго ты?
Мягкий, но настойчивый голос Елены Владимировны, колхозного бухгалтера на пенсии, Ира узнала бы и спросонья.
– Бегу, бегу!
Елена Владимировна не терпит очередей, поэтому встает первой, даже если перед ней пришло несколько человек. Не переносит и ожидания, хоть ей и некуда спешить вот уже лет десять как. Ира знает: стоит замешкаться, как голос бывшего бухгалтера из мягкого, хоть и настойчивого, превратится в крикливый, громкий, злой, а сама Елена Владимировна начнет отчитывать Иру за неторопливость, глухоту и прочие грехи, которые ей не присущи. Поэтому она оставила ящики с хлебом и поспешила к прилавку.
– Да-да, слушаю вас.
– Мне буханочку, – приказала Елена Владимировна. – Молоко вчерашнее?
– Да, не привозили свежего. После обеда ведь всегда.
– Тогда потом зайду. Я вот конфеты брала позавчера, помнишь ли? «Маску» эту. Хотела тебе сказать, что она вообще не похожа на «Каракум».
«Так никто и не говорил, что они похожи», – подумала Ира, пробивая хлеб.
– Есть их, – продолжала Елена Владимировна, – невозможно. Там какие-то крапинки – ну совершенное стекло. Я вся переплевалась. И такая горечь! Я полночи от нее потом не спала, все бегала пить, а откусила-то всего граммулечку, и ту выплюнула.
«Посмотрю я на тебя, когда магазин закроют, – думала Ира. – Будешь покупать раз в неделю с машины не “Каракум”, не “Маску”, а “Ласточку”, других конфет тебе не привезут».
– Очень нужно нам знать про то, как ты конфету ела и не доела! – возмутился Игнат Нестеров. – Не задерживай уже очередь, Владимировна, меня там электрики ждут. Ир, можно мне в долг «Столичной» бутылку? Вечером за нее занесу.
– С утра и пить, – Елена Владимировна не спеша повернулась и оглядела очередь, которая за то время, пока она рассуждала о вкусе «Маски», выросла до самого входа. – Постыдился бы, Игнат.
– Мне-то что стыдиться? Я непьющий. Это ребятам за работу.
– Других спаивать тоже нехорошо.
– Слушайте, давайте вы потом выяснять будете, кто пьет, а кто нет. Задерживаете же всех! – сказала какая-то неместная женщина, видимо, дачница, видимо, первый год приехала.
– Что-нибудь еще? – спросила Ира у Елены Владимировны.
– Нет, – недовольно ответила та.
Положила на прилавок ровно десять рублей шестьдесят копеек. Ира протянула Игнату водку, записала в тетрадку.
– А скажите, я вот у вас колбасу на прошлой неделе брала, вкусную такую, в синей обертке, есть? – спросила дачница.
– Ой, нет, ее по четвергам привозят и сразу разбирают.
– Жаль. Остальную колбасу есть невозможно. Ну, давайте этот сервелат, что ли. Хотя он из туалетной бумаги. Не думала, конечно, что у вас тут с продуктами такой напряг.
«У нас тут со всем напряг», – подумала Ира, отрезая заветренный сервелатный кусок.
Торговля пошла бойко – покупатель за покупателем, покупатель за покупателем. Маленькая Саша хотела корзиночек с кремом. Их тоже раз в неделю привозят. Их тоже разбирают. Но Лариска оставила Саше одно пирожное, зная, как она их любит. После одиннадцати в магазин без конца бегают дети – одному дадут десять рублей, другому – десять, потом стоят у прилавка, того, что к концу дня станет самым заляпанным, подсчитывают, на сколько жвачек хватит и можно ли купить в придачу чипсы или сок.
После обеда Алена забежала с запиской от теть Веры: «Ира, дай ей молока пачку. Закончилось».
– Мама! Мама, а теть Вера сказала, что у нас не было колдуна в доме. Это все придумали.
– То есть когда я тебе это говорила, ты мне не верила? – усмехнулась Ира.
– А можно жвачку возьму? – перевела тему Алена.
– Можно.
– А можно две?
– Я у тебя что, миллионер?
Сразу за Аленой зашла Людка-Арбуз. Вообще у нее фамилия Плотникова – от бахчевых далеко, и историй с арбузами у нее не случалось, поэтому откуда такое прозвище, никто и не скажет. Людка медлительная. Покупает по полтора часа, постоянно забывая то одно, то другое, бегая от прилавка к прилавку, замирая и высчитывая, сколько килограммов печенья ей нужно. Все в Заболотье знают, что около двух в магазине Арбуз, и в это
