и обмякла. Михаил откинулся на спину, дышал тяжело. Ира прильнула к мужу горячим телом, положила голову на грудь, провела рукой от бедра к животу. Кожа в том месте покрылась мурашками. Так и уснули. Под утро, очнувшись от озноба, перебрались в кровать, вновь переплелись руками и ногами.
– Миш, а ты кого больше любишь – меня или свою церковь? – шептала Ира, накручивая волосы с его груди на палец.
– Странный выбор.
– Странный не странный, а ответить не можешь. Ты ведь из-за церкви своей не хочешь отсюда уехать. Ты же привязался к ней сильнее, чем ко мне с Аленкой.
– Дак нет. Чушь какая. Сравнила тоже.
Михаил чуть отстранился, потом передумал – крепче прижал Иру к себе. Нельзя нарушать теплое, нежное, что возникло между ними, нельзя расплетать руки-ноги, нельзя выпускать жену из объятий.
– Белозерск совсем рядом, Миш. Никуда не денется от тебя твоя церковь. Двадцать минут, и ты уже на лодке к ней мчишь. Езди хоть каждый день. Миш, давай уедем.
– Я подумаю, – ответил Михаил.
– А нас ты туда не возил, – Ира перевернулась на спину, отпустила Михаила, перестала его обнимать.
– Разве?
– Ни разу.
– Я думал, что ты была, – растерялся Михаил.
– Ну, может, папа в детстве и показывал, но я не помню. На Белое озеро ездили, да, а вот к церкви… Нет, не была.
– Дак это же совсем рядом.
– Вот именно! Туристы ездят, туристы смотрят, а мы, местные, и не знаем, что у нас прямо под боком. Живем-живем и дальше своей деревни носа не показываем.
– Свожу, – пообещал жене Михаил.
– Обязательно?
– Обязательно.
Он боялся ответить не так, сказать лишнее. Не сейчас. Не в такой день. От неправильного все может растрескаться. Ему казалось, что закончились склоки, бесконечное ворчанье по ночам, что в круговороте семейной жизни любовь вернулась в исходную точку – как в день встречи, когда сердце замирало от взгляда на жену. Михаил давно этого не испытывал, думал, что с годами чувства атрофируются, превращаются в липкую массу, которую по кусочку отдираешь от себя – не мое, подкинули. Он вдруг осознал, что это не липкое, это чистое, это навсегда с ним.
И захотелось свершений, таких, чтоб закрепить новую любовь – в себе, в Ире, передать Алене. Взять и переехать одним днем – не про него, Михаил не готов. Даже ради любви. Собрать вещи, написать заявление об увольнении, крикнуть Ваське: «Прощай», пройтись по Заболотью последний раз, каждому говоря: «Завтра уезжаем. Да, насовсем» – от мыслей об этом становилось больно. Сердце прессом сдавливало. Михаил обещал Ире подумать.
Сейчас нужно другое – первый шаг. Мама учила: много маленьких дел вырастают в одно большое. Михаил копался в себе, но не мог ничего придумать.
Он знал, что неромантичный. Дарить цветы, делать сюрпризы, кричать о своей любви, как мужчины из любимых Ириных мелодрам, для Михаила непривычно, как надеть чужое пальто на два размера меньше, наизнанку, без пуговиц. Цветы он дарил Ире раз в год, когда появлялись первоцветы. В конце рабочего дня переплывал на лодке на противоположный берег, бежал в лес – на знакомую полянку, где из-под снега в конце марта вылезали пушистые фиолетовые бутоны. Ровно три цветочка. Сон-трава, хотя в округе называют подснежниками. Больше нельзя, говорят, они краснокнижные. Михаил нес «подснежники» под курткой, боясь помять или выронить. Ира радовалась им каждый год, удивлялась, ставила в стопочку – такие короткие у них стебли.
Сейчас не март. Первоцветов нет. Михаил думал нарвать колокольчиков, но не знал, любит ли их жена. Да и хотелось серьезных, мужских поступков.
Сегодня он попросит прибавки. Смело скажет начальству, что денег мало, повысьте зарплату. Давно пора, но Михаил в денежных вопросах был несмелым, ждал, когда само свалится, а оно не падало. Перед начальством паромщик робел, хотя мог и покурить с ними, и анекдот пошлый затравить, но едва разговор заходил про деньги, Михаил терялся.
Пора было этому положить конец.
Он репетировал: «Здравствуйте, я хотел бы поговорить по поводу зарплаты». Нет, не так. «Здравствуйте, как дела? Как погодка сегодня? А у меня вопрос про зарплату». Ну к чему тут погодка? «Здравствуйте, как дела?» А нужно ли мне спрашивать у начальства, как у него дела? Здравствуйте… Здравствуйте… «Здравствуйте. У меня серьезный разговор. Здравствуйте. У меня к вам серьезный разговор. Я бы хотел…» «Здравствуйте. У меня серьезный разговор. Где бы мы могли переговорить?» «Здравствуйте…»
– Мих, ты чего как в воду опущенный? – не выдержал к середине дня Илюха.
– Да нормально все, – попытался отмахнуться Михаил.
– Ну-ну, вижу, как нормально. Ты вон сколько туристов упустил. Не нужна уже подработка? Давай тогда я возьмусь, ты только научи, че как говорить, как возить, чтоб нравилось.
– Туристов? – задумался Михаил. – Дак не было сегодня никого, кому можно предложить.
– Да здрасте! – Илья смешно взмахнул руками. – Не было! А парочка на «Нексии»? А молодежь на питерских номерах?
Михаил промолчал. Питерские номера и впрямь упускать не стоило. Под тридцать пятым регионом едут местные, с ними как повезет – пятьдесят на пятьдесят – может, захотят к церкви, может, откажут, скажут, что каждый год на нее смотрят, нагляделись. А вот питерские, московские, незнакомые номера зря проворонил. Даже если не туристы, а к родственникам едут, многие любопытствуют, что за церковь такая. Да и на лодке по реке Шексне заезжие прокатиться не прочь, думая, что в само Белое озеро заплывут.
Не до туристов Михаилу, не хотелось экскурсии проводить. Одна задача в голове – с начальством поговорить. Ира дала ему шанс, а он вернется без денег, подведет ее. Но если он принесет жене новость о повышении – это ж лучше пятисот рублей.
Начальство не приехало. Каждую среду бывало с проверкой, а на этой неделе перенесли. Михаил плюнул, едва услышал об этом, – зря репетировал. Курил сигарету за сигаретой, пока не подурнело. Бросал окурки на палубу – протестовал. Поднимал их тут же – опасно, пол на пароме деревянный, загорится еще, да и не терпел Михаил грязи. Едва паром причалил, ушел в заросли камыша, забрался в лодку. Опять достал сигарету. Илюха с Савельичем перекрикивались у сторожки. Пес рвался на цепи. На том берегу в других кустах камыша крякали утки. Комар впился в правую щеку и тут же отлип – не понравился табачный дым изо рта Михаила. В траве стрекотали кузнечики, да так громко, что остальные звуки казались фоном для их трескучей песни. Михаилу было хорошо и плохо одновременно. Чувство, что он на своем месте, но как-то
