Михаил, а вслух сказал:
– Я тоже. Спасибо. Ждите вон там, сейчас я подгоню лодку.
Эта экскурсия отличалась от всех, когда-либо проведенных Михаилом. Говорил он сдержанно, не старался, выдавливал из себя факты, чтобы не молчать совсем: здесь было Крохино, его затопили, церковь хотят восстанавливать, но денег нет, силами волонтеров. Девочка заскучала и стала задавать кучу вопросов: «А вода всегда такая темная?» «А чайки почему так громко кричат?» «А церковь не упадет, когда мы к ней подъедем?» Михаил терпеливо, но односложно отвечал: «Да», «Такими уродились», «Нет». Капризный ребенок остался в машине, в лодку села обычная девочка – непоседливая, с нелепыми вопросами, но без глупых требований и слез. Она была счастлива – визжала от радости, когда брызги летели прямо на нее. Правда, пару раз чуть не упала за борт, пытаясь дотянуться до воды. Михаил попросил родителей держать ее крепче. Те ласково поглядывали на дочь, словно это был единственный раз, когда ей все нравилось.
В часовню Михаил их не пустил, сказал, что та вот-вот рухнет. Опасался, что послушание девочки временное и она пропустит его просьбу мимо ушей, залезет на лестницу, а родители не смогут ей этого запретить или удержать. Упадет, а ему потом отвечай.
Вернулись вовремя – успели. Довольные родители махали Михаилу, съезжая с парома. Девочка широко улыбалась. Купальник уместился в кармане паромщика.
16. Утопленница
Алена в новом купальничке крутилась у зеркала. Левым боком, правым, левым, правым. Хороша! Красный с белыми полосками, сел – как на нее и шили. Папа принес вчера с работы не камешек, не шишку, не корягу из реки Шексны – купальник. Завернул в кусок брезента, как в обертку, завязал бантик из бечевки, а под него подсунул крохотный букетик из полевых цветов. Алена, увидев, взвизгнула от радости – сразу понятно: внутри нечто особенное. Раскрыла подарочный брезент, не поверила, достав оттуда купальник, красивый, новый. Старый дырявый полетел в мусорное ведро.
Ира сморщила нос, посмотрела на Михаила, недоверчиво спросила:
– Откуда?
– Дак заработал, – улыбаясь ответил он.
– Дак лучше бы деньгами принес, – съерничала Ира.
– Не лучше, Ирочка, не лучше! – пропел Михаил.
Подхватил жену на руки, закружил по комнате. Ира зашлепала руками по спине мужа, закричала:
– Отпусти! Отпусти меня! Отпусти, кому говорят!
Михаил кружил ее и кружил, пел: «Ира, Ира, Ирочка». Алена с купальником на голове вертелась рядом, вытанцовывала, повторяла весело: «Мам, ну ты посмотри, какой красивый. Ты только посмотри!» И Ира смягчилась, глянула на дочку, на мужа, рассмеялась громко, звонко.
Купальник принес в дом праздник.
С утра Алена перед зеркалом вертелась. Любовалась собой. Заплела волосы в косу. Распустила. Снова заплела – так лучше.
– Ма-ам, можно я на речку пойду?
– Алена, нет! – кричала Ира с кухни. – Папа придет, с ним и сходишь.
– Ну ма-а-ам!
– Я сказала нет. Маленькая еще без взрослых на реку ходить.
– Папа придет, – ворчала Алена. – Когда он придет, уже и купаться не надо будет. А ты меня не сводишь?
– Мне через час теть Ларису в магазине подменять. Ей в Белозерск нужно съездить. Дождись папу, он сегодня раньше. Ничего, потерпишь.
В окно постучали.
– Ален! Ален! Дома ты? Идем на речку!
В окне мелькнула Вовкина лохматая голова. Он пытался заглянуть внутрь, но не дотягивался. Алена к окну подскочила, через подоконник перегнулась, наполовину на улицу высунулась.
– Не могу! Меня мама не пускает.
Никому в таком не призналась бы, а Вовке можно – его самого мама много куда не пускает. Но Вовка – мальчишка, Вовка раз через два не слушается, убегает, его потом крапивой или хворостиной воспитывают.
– А мы с Валей. У меня сестра двоюродная из Череповца приехала. Ей восемнадцать, с ней уже можно на реку.
– Щас спрошу! – Алена нырнула обратно в прохладу дома.
– Я слышала, слышала, – сказала Ира, выходя из кухни. – Ладно, иди.
В окно выглянула, убедилась, существует ли та самая восемнадцатилетняя Валя.
– Здрасте, – долговязая девчонка в панаме, узком купальном топе и коротеньких шортах махнула Ире рукой.
Ира кивнула в ответ.
Аленка взвизгнула, крикнула Вовке:
– Пять минут!
В комнату за полотенцем, в спальню за юбкой, оставила юбку – прям в купальнике по деревне пойдет, чтоб все такую красоту видели, завидовали и обсуждали потом.
Мама остановила:
– Дай полюбуюсь.
Покрутила дочку, поправила лямки купальника, обняла, поцеловала в макушку.
– Ну все, мне пора, – вывернулась из объятий Алена.
Босиком выскочила из дома.
– Бежим!
В Заболотье лето на полную: кто в огороде, кто на речке, кто в лесу, кто в полях. Разогретая солнцем деревня кипит, шумит, гремит, радуется. И Алена радуется, шлепает голыми пятками по песчаной дороге, ойкает, когда под пятку попадают мелкие камешки, здоровается со всеми, устает здороваться, красуется в своем красном купальнике, прохожие его хвалят, любуются.
* * *
Михаил вернулся к трем. Скинул рабочее. Крикнул в дом:
– Алена!
– На реке она.
– Я только что мимо проходил, не видел.
Ира к мужу вышла.
– Может, на «Омуте»?
В Заболотье купальных мест немного. «Обрыв» с высоким песчаным берегом, по которому пока доберешься до травы и полотенец, весь перепачкаешься, снова в воду лезть. «Струйка» с сильным течением и прыгалкой из досок – взрослые парни смастерили, взрослые же на «Струйке» и купаются, там течение сильное и глубина. Есть еще «Ямка» – метр от берега переплываешь, а потом плескайся на мелкоте. И все рядом – с моста видно. «Омут» еще, но он дальше, на него редко ходят: пока дойдешь, весь вспотеешь. Туда ладно, обратно – мало приятного.
– Дойду проверю, – сказал Михаил, одеваясь. – Давно ушла?
– Да часа четыре как.
– Четыре… А ты чего?
– Лариску подменяла, только пришла.
У самой голос задрожал. Ира села на табуретку, сжала фартук, прижала руки к груди и выдохнула громко, тяжело, пытаясь выплеснуть из себя тревогу. Не получилось. Она успокаивала себя: «Все в порядке. Все в порядке. Ничего не случилось. Подумаешь, купается четыре часа – дети же. Мы в детстве и дольше в реке сидели, и по целому дню, бывало. Миша зря волнуется и меня с ума зря сводит. Ничего не случилось. Ничего не случилось. Ничего не случилось».
Сердце гремело.
Михаил вышел на улицу. Ира поднялась, шагнула за ним на крыльцо. По дороге бежал Вовка, захлебываясь слезами.
– Дядь Миш! Она… Она… Она… Теть Ир!
Ноги у Иры подкосились, она опустилась на крыльцо. Михаил замер в двух метрах от дома. Вовка больше ничего не смог сказать – слезы мешали, сопли мешали, встал у калитки, вцепился в штакетины.
– Она… – сказал в
