собственная память простиралась не так далеко. Лишь до того, что было потом, — до детского дома. До дней, наполненных беспомощной детской болью, и ночей, искорёженных кошмарами, из которых он просыпался с криком и в слезах.
Тогда ему было уже семь или восемь.
Никогда в жизни Бастиан не чувствовал себя таким чужим и покинутым, как в те первые годы — без единого человека, который любил бы его. Родня со стороны матери жила в Америке. Из близких никого не осталось, кроме бабушки по отцовской линии — старой, немощной женщины, которая за два года навестила его всего три или четыре раза, а потом умерла.
Рядом не было никого, когда ему становилось невыносимо и хотелось тепла, близости, чьих-нибудь рук на плечах. Если тоска делалась совсем уж нестерпимой, он сворачивался клубком под одеялом, как младенец. Натягивал его на голову, закутывался как можно плотнее.
Тёмное тепло. Ткань, тесно облегающая тело… Жалкая замена материнским объятиям или отцовской груди, к которой он уже никогда не сможет прижаться.
Бастиан резко оборвал эти мысли.
Тогда я был ребёнком. Беспомощным. Беззащитным. Теперь всё иначе.
Теперь ему не нужно было бессильно мириться с тем, что происходит. Ни с ним самим, ни с человеком, которого он любил.
С Анной.
Он решительно перекрыл воду, сорвал с дверцы полотенце и принялся энергично растирать тело. Нет, сидеть сложа руки он не станет.
Он будет действовать.
Но прежде хотел поговорить с одним человеком. С другом. Сафи Хаммудом.
Ливанец, родившийся во Франкфурте-на-Майне, был превосходным фотографом и, как и Бастиан, работал в Schweriner Telegramm — второй по величине региональной ежедневной газете.
Сафи был лет на десять старше. Когда-то он преподавал рисование — в те времена, когда числа ещё не играли в его жизни такой всепоглощающей роли. Тогда у него ещё не было трёх наручных часов, которые он педантично сверял по нескольку раз на дню.
Сафи называл себя повелителем чисел. За этим стояло тяжёлое обсессивно-компульсивное расстройство, из-за которого он потерял место в школе. А ещё через полгода от него ушла жена.
Когда именно начались навязчивые мысли и ритуалы и что стало их причиной, Бастиан не знал. Сафи не любил говорить о своей прежней жизни — так он сам её называл, — и Бастиан это принимал.
Впрочем, кроме него, почти не находилось людей, готовых проводить с Сафи время по доброй воле, и Бастиан прекрасно понимал почему. Общение с ним порой выматывало. Как и телефонные разговоры — в чём Бастиан вновь убедился именно сейчас.
Он ещё не успел рассказать о звонке Анны, как Сафи уже заговорил:
— Бастиан. Хорошо, что ты позвонил. Скажи, когда ты в последний раз катался по Шверинскому озеру на прогулочном теплоходе? Я вот только что об этом думал. У меня это было сто шестьдесят два дня назад. Безумие, правда? Озеро ведь практически у меня под носом. Две тысячи сто метров до причала, если идти кратчайшим путём. Это был вторник, девятнадцать градусов. Я получил огромное удовольствие. Прогулка длилась восемьдесят восемь минут. В тот день, пока шёл вдоль дороги, я коснулся ста двадцати одного столбика, и шестьдесят из них — подряд, представляешь? Ни одного пешехода, ни одного велосипедиста не пришлось обходить. Подряд. Это был чертовски хороший день. А вечером…
— Сафи, — перебил Бастиан. — Мне нужно тебе кое-что сказать. Это важно.
Сафи умолк мгновенно.
— Мне только что звонила Анна.
— Анна?
Судя по всему, он сразу понял, о ком речь, хотя видел её всего несколько раз.
— Хороший день она выбрала. Шестьдесят шесть дней назад она от тебя съехала. Красивое число. Интересно, нарочно? Она возвращается?
— Нет. Она была в панике. Сказала, что её удерживают в какой-то деревне у Мюрица. И что кто-то хочет её убить.
— Что? Убить? Но… это же нелепо. Как она вообще смогла тебе позвонить, если её удерживают и собираются убить?
— Не знаю. Был сильный ветер, похоже, она стояла на улице. Потом разговор вдруг оборвался — словно её застали врасплох. А через минуту мне снова позвонили. Те же звуки на фоне. Мужчина спросил, кто я такой. Когда я спросил об Анне, он велел мне забыть о ней.
— Ты сообщил в полицию?
— Да, конечно. Они собираются связаться с местными и отправить туда патруль, чтобы осмотрелись в деревне.
— Хорошо. Но ты уверен, что она говорила всерьёз?
— И ты туда же? То же самое спросила меня полицейская. Зачем Анне спустя два месяца звонить мне и в панике говорить, что её удерживают против воли и что она боится за свою жизнь?
— А почему в такой ситуации она позвонила именно тебе? После того как два месяца назад ушла?
— Может быть, потому, что чувствует ко мне больше, чем тогда хотела признать?
— Хм…
По тону Сафи было ясно: эта версия не казалась ему убедительной.
— Значит, они всё-таки отправляют туда полицейских?
— Да. И ещё пытаются через моего оператора узнать номер и установить, кому принадлежит телефон, с которого она звонила. Но это может занять до двенадцати часов. Я не знаю, что делать. Не могу же я просто сидеть здесь до ночи и ждать. А потом, возможно, услышать, что они так ничего и не выяснили.
— Семьсот двадцать минут, — сказал Сафи. — Семьсот двадцать раз медленно досчитать до шестидесяти. Да, долго. Но что ты собираешься делать? Ты знаешь, где это место?
— Фрундов, сказала она. Я нашёл его через Google. Это в ста километрах отсюда. Я думаю…
Он запнулся лишь на миг.
— Сафи, я думаю просто поехать туда. Не уверен, что полиция и правда воспринимает всё это всерьёз. Потому что я почти ничего о ней не знаю и мы уже не вместе. Но они не слышали её голос. Она действительно была в ужасе. Я сойду с ума, если не попытаюсь хоть что-то сделать. Ты понимаешь?
— Хм… — протянул Сафи. — До меня на машине тебе семь минут, если на трёх из пяти светофоров попадёшь на красный.
— Что? В каком смысле?
— Я еду с тобой.
— Ты? Со мной? Просто так? Ты же почти не знаешь Анну.
— Ты тоже, — ответил Сафи. — Зато я знаю тебя.
— Сафи, это…
— Через семь минут буду ждать у двери.
Теперь Сафи говорил заметно быстрее, чем прежде.
— Нет, подожди, —
