с чем не сравнимый. Голос, который Бастиан узнал бы среди миллиона.
Не может быть.
Тело одеревенело. В горле встал ком и принялся расти с каждым ударом сердца. Пульс сорвался в галоп.
Невидимая железная рука стиснула его голову и безжалостно развернула лицо в сторону голоса. Белый халат — форменный, обязательный. Под ним светлая блузка, две верхние пуговицы расстёгнуты. Шея — точно фарфоровая. Красиво очерченный подбородок…
Из горла вырвался скулёж. Чувственный рот, едва тронутый розовой помадой.
Руки затряслись. Нос, глаза, лоб…
Перед ним стояла Анна. И улыбалась.
— Ну что, Бастиан, как ты сегодня?
Он разомкнул губы, шевельнул ими — но вместо слов из горла вырвалось лишь сиплое поскуливание.
Анна огляделась и села наискосок от него. В просторной комнате отдыха больше никого не было. Она накрыла его руку ладонью и чуть склонила голову.
— Ты так рад меня видеть, что слова вымолвить не можешь? Я польщена.
— Анна.
— Да. — Она подалась ближе и зашептала: — Только этого имени здесь никто не знает. Оно ненастоящее. Меня зовут Керстин. Впрочем, можешь обращаться проще — фрау Маркварт.
— Анна, — повторил он.
Внутри обрушилось что-то — стена, за которой он все эти месяцы прятал всё опасное, всё невыносимое. Слёзы потекли по щекам, и он ничего не мог поделать — только смотреть на неё не отрываясь.
Его Анна.
Страшная догадка шевельнулась где-то в глубине.
— Ты же мертва. Как ты можешь быть здесь? Ты мне мерещишься?
— Конечно нет. Я жива. Сижу перед тобой — из плоти и крови.
— Но как?..
Улыбка стала шире, однако в ней появилось нечто, от чего по спине прошёл холод.
— Затем и пришла. Рассказать. Нам важно, чтобы ты знал всё.
— Нам?
— Всем нам. Миа, Франциска, Бернхард… даже тот, кого ты принял за таксиста. Имена, разумеется, ненастоящие. А подлинная Франциска участвовать не могла.
Эти имена отдавались в теле физической болью.
— Нет! — вырвалось у него. — Не надо!
Улыбка слетела с лица Анны мгновенно. Черты окаменели, взгляд сделался жёстким.
— Замолчи. Иначе никогда не узнаешь, кто тебя сюда упрятал. И за что.
Каким-то чудом Бастиану удалось обуздать волнение — хотя бы отчасти.
— Твоя голова. Я видел твою голову в корзине.
Улыбка вернулась — ледяная, циничная.
— Восковой слепок. Превосходная работа. Недёшево обошёлся.
— Что?.. Значит, Ширер тебя не убивал?
— Бернхард? С какой стати — он мой брат. И его действительно зовут Бернхард.
Челюсть Бастиана отвисла. Он заметил это, но ему было всё равно.
— Хочешь услышать всю историю?
Та самая интонация. Точно такая же, с какой она однажды спросила, любит ли он её.
Когда это было? Годы назад? Вечность?
— Да.
— Хорошо. Прости, буду говорить вполголоса — не хочу, чтобы кто-нибудь прознал о нашем секрете. Чаю?
— Анна… — больше он выдавить не смог.
— Значит, без чая.
Она встала, придвинула стул вплотную и снова села. Улыбки не было.
— Большую часть я знаю от матери. Ей пришлось пережить всё на собственной шкуре. Ты с ней знаком — под именем Миа.
Рассказ, по сути, недолгий.
Твой отец был законченным психопатом — и при этом незаурядно умён. Настолько, что рядом с вами никогда не давал воли своим наклонностям. Для этого он выбирал маленькие глухие местечки. Сразу после объединения в крохотных городках бывшей ГДР царил хаос. Люди — растеряны, выбиты из колеи, лишены опоры. Благодатная почва для сатанинского культа.
В Киссахе он быстро обзавёлся последователями. Большинство попытались выйти из игры, когда осознали, насколько он болен. Было поздно. При нём уже состояла горстка отморозков, преданных по-собачьи. Отребье с умственным развитием ребёнка. Всякого, кто порывался соскочить, навещала эта свора.
Когда пропал Штефан, Миа обратилась в полицию. Подкупили полицейских или им оказалось попросту наплевать — мы не знаем. Расследование ни к чему не привело.
Твой отец отблагодарил нас за «предательство» по-своему: велел похитить двух моих сестёр и брата. Мать в тот момент носила меня.
Анна осеклась. Сглотнула — раз, другой — и продолжила:
— Он приказал громилам преподать матери урок, который она запомнит навсегда. Бернхарду сломали обе ноги. Моих сестёр насиловали — раз за разом. Когда их нашли, они были больше мертвы, чем живы.
Франциске тогда было девять. Дженни — семь. В тринадцать лет Дженни покончила с собой. Мне тогда исполнилось пять. Франциска до сих пор в закрытом учреждении.
— Анна… — простонал Бастиан, но она не дрогнула.
— И это происходило не только с нашей семьёй. Со всем Киссахом. Твой отец взял деревню в заложники и дал полную волю своим чудовищным страстям.
— Записки… — выдавил Бастиан.
— Они принадлежали журналисту, который жил тогда у матери. Не твоему отцу. Тот человек и впрямь шёл по следу дьявола. Всё, что написано в записках, — правда. Он собирался опубликовать статью и вывести твоего отца на чистую воду. За это поплатился жизнью.
Твой отец перехватил идею. Смекнул: эту историю можно предложить собственному начальству. С другими действующими лицами, разумеется.
Бастиан задрожал всем телом, но лишь на мгновение. Потом затих.
— Страницы. Вырванные. Зачем?
— Среди них хватало таких, по которым ты догадался бы, что автор — не твой отец. А нам было нужно, чтобы ты верил: он герой. Журналист, рискнувший жизнью ради правды.
Она помедлила.
— Мы хотели, чтобы истина тебя раздавила. Что твой отец — не герой, а извращённый психопат. Мы сделали всё, чтобы ты оказался именно здесь.
Повисла тишина. Сколько она длилась, Бастиан не смог бы сказать. Наконец он поднял голову.
— Зачем?
— Отчасти — месть. Твой отец, этот трус, так и не понёс наказания. Но есть и другое. Однажды он похвалялся, будто тягу к подобного рода ритуалам унаследовал от деда. Мол, это у них в крови.
Двадцать пять лет назад вся деревня узнала, что твой отец разбился насмерть. Обстоятельства гибели никого не заинтересовали. Лишь по чистой случайности кто-то из наших гораздо позже наткнулся на твою газетную статью — и зацепился за фамилию. Кто-то вспомнил его слова о наследственности. И мы решили: больше этого не допустим.
В итоге ты зверски убил человека. А история, которую ты рассказал следствию, довершила дело. Ты останешься здесь до конца жизни.
Галлюцинаций у тебя не было ни единой. Всё подстроено. В Киссахе ты ни на мгновение не оставался один — рядом всегда
